Машина командира восточного военного округа подъехала к зданию театра, в одном из помещений которого обычно и проводились совещания. Неподалеку уже стояла фамильная карета Мэра, которую только недавно как следует бронировали. Выглядела она внушительно, и создавала такое впечатление, будто все бившие в нее пули непременно будут отражены в обидчика, в то время, как тройка коней в изящности здорово потеряла -- животные буквально валились с ног после одного рейса с такой махиной. Сам офицер Костяев, с кряхтением вышедший из авто, одобрял такой подход к личной безопасности, и сам всегда носил в кобуре тяжелый пистолет, а в ножнах -- охотничий нож. Исходя из этих фактов, можно было положить, что выглядел офицер таким толстым из–за пары слоев отменных бронежилетов, но был он таковым не поэтому. Вернее, не только лишь поэтому. Жировые отложения были лишь ответом на вопрос о выживании, который особо остро стоял перед всеми жителями Калани, которые уже сотни лет делят свои болотистые земли с разного рода мерзостными чудищами, которым впору быть частью мистического Паноптикума, наряду с некроморфами и призраками, а не прозаического бестиария, в который местные и вносят всех этих болотников, сутулей, баранцев и тех огромных хтонических существ которых описывают как "ходячие холмы"; существование ни одного из перечисленных, к слову, никак не обосновано с точки зрения биологии и не умещается ни в одну пищевую цепочку. В Каланской области нельзя просто взять и сходить с ружьем на утку, не наткнувшись в лесу на жутких, хромых, горбатых, юрких и кровожадных существ, которые прыгают у тебя над головой или шуршат под ногами. В Калани нет места слабакам, потому и Костяев таковым не был. Под слоями жира скрывалась плотная мускулатура, активно развивавшаяся с самого детства; глаза офицера никогда не были направлены в конкретную точку: он всегда видел не что–то, но все, и при этом взгляд нельзя было назвать рассредоточенным -- он был холодным, уверенным и умным, отлично дополняя воинственные, на сто процентов мужественные и гетеросексуальные густые черные усы. К слову, самим офицером не был засвидетельствован еще ни один человек, при беседе смотревший ему в глаза, а не в усы. Он гордился, какой путь проделал этот его губной аксессуар: "Подумать только, в пятнадцать все только смеялись над ними. Теперь это плебье не может даже взгляд от них оторвать". Однако усы не были главным достижением этого человек, от которого постоянно пахло котлетам. Как уже было сказано, он командовал военным округом,
и причем весьма плодотворно. Несколько лет назад он бросил вызов всей этой ужасающей болотно–лесной стихии, отправив две тысячи солдат на зачистку мест, пригодных для жизни. В результате были сожжены сотни гнезд чудовищ, отогнаны ходячие холмы, восстановлены три деревни и основана одна новая. К сожалению, вскоре зверье опять вернулось и опустошило деревни, так что теперь одну треть Калани составляет символический город, вторую -- леса и болота, в которых особняком живут охотники, а третью -- села–призраки, в которых не живет никто. Костяев с презрением смотрел на всех этих Переградских городских и считал, что жизнь их скучна, уродлива и бессмысленна, и, хотя доподлинно неизвестно, как он относится к таким богатым и комфортным городам, как Стриклит, конкретно здесь ему оставаться было в тягость, и мысль о том, что он еще не скоро отправится с другом на оленя заставляла его желать смерти каждому встречному, не смотря на то, что человеком он всегда был порядочным и без веской причины и пальцем никого не тронул бы.
Пока вы читали сие описание, сам Костяев успел вразвалочку дойти до здания театра, войти внутрь, оценить недурной интерьер в стиле барокко, истоптать полы заснеженными ботинками и даже встретить мэра с его верным Фиолетовым Галстуком. Несмотря на недавнее покушение, градоначальник держался молодцом и постоянно улыбался, причем не сказать что неискренне. Возможно, нависшая над головой угроза придала его жизни пикантной остроты, которой он так ждал? Кто знает.
-- Ёх, неплохо выглядишь, — поприветствовал Костяев мэра, — а че эт у тебя вместо глаза?
-- И вам добрый вечер, офицер, — мэр учтиво улыбнулся в ответ, после чего без каких–либо дополнительных прелюдий кратко изложил историю своего нового глаза, которым знакомый доктор в рамках опыта (с согласия мэра, кончно же) сделал не что иное, как обыкновенную лампочку с несколько уплотненным стеклом. Начальными вариантами были разноцветные резиновые мячики, пластмассовый глаз и что–то вроде подзорной трубы, однако устроила мэра лишь лампочка, и не только из соображений эпатажности но и по следущим причинам: