Она кивнула, и счастливая от отказа и разочарованная, и недовольная на двойственность своей натуры, которая осталась бы недовольна при любом раскладе.
Бартоломью коснулся её руки:
– Магда, иди, попробуй поспать, ладно? Нам нужно сохранять разум. Мы ещё не можем ничего сказать о том, что творится, и нам придётся много работать. Иди.
Магда покорилась, поспешила к себе, стараясь не смотреть на Бартоломью. Щёки ещё жгло, но усталость говорила, что беспокоиться о своих поступках глупо, в коне концов, не произошло ничего страшного или обидного.
Магда ввалилась к себе с огромным облегчением. Первым делом она разулась, и ноги заныли от долгожданной свободы. Затем она стянула с себя переношенную за день одежду и обнаружила, что плащ и вовсе носила наизнанку. Но сил удивляться этому или ругаться на себя же не было. Кое-как ополоснув тело сначала из ковша с ледяной водой, а затем уже остывшей, едва тёплой, Магда не добилась ощущения чистоты, но на большее её бы сейчас не хватило.
Зато её уже ждала тарелка с давно остывшей кашей и пара кусков холодного мяса. Проигнорировав кашу, Магда съела мясо, взяв его с тарелки руками, и запила заботливо принесенным кем-то из служителей водой.
Конечно, в такое время надо было соблюдать безопасность и сначала понюхать еду, чтобы оценить нет ли в ней явного яда, и осмотреть пищу, но Магде было плевать. Она решила, что если там яд, то так тому и быть.
Даже не разбирая забывшей её за невыносимо долгий день постели, Магда рухнула в неё, накрылась кое-как одеялом и забылась страшным нервным сном. Она знала, что ей не хватит того жалкого остатка ночи, чтобы хоть немного отдохнуть, но была благодарна преступникам, что решили спровоцировать Город и убили двоих прислужников Чёрного Креста, иначе торчать бы ей и дальше на улице среди толпы, работать.
А так… улица и праздник за окном, но Магда так устала, что легко уснула, даже не обращая внимания на шум.
Она знала, что проснётся очень больной после этого сна, но когда это ещё будет?
Магде повезло – она хотя бы спала. Бартоломью, измотавшийся за день, отягощённый грядущим днём и новыми сложностями, такой роскоши был лишён. Он уже добрался до своих покоев и чётко представил как сменит грязную одежду на чистую, как приведёт себя в порядок и умоется – не грязным же ложиться! Усталость усталостью, а уважение других начинается с самоуважения – это был его внутренний закон и он не собирался им жертвовать.
Но хочешь рассмешить Пресветлого – расскажи ему о своих планах. Едва Бартоломью вошёл в свои покои, как всякая надежда на краткий отдых улетучилась. Опытный взгляд дознавателя сразу увидел чуть изменённое положение вещей в комнате и особенно – на столе. Он не так оставлял свой стул, и не так ставил чернильный прибор.
Конечно, есть вероятность, что сюда приходили убираться, вон и тарелка стоит с предложенным ужином, но вот только все, кто тут убираются, знают, как Бартоломью ненавидит перемену мест для своих вещей. Это всегда было его претензией, и со временем стало законом: тронул? – верни как было.
Иначе Бартоломью не мог существовать. У каждого предмета было своё место.
А тут кто-то хозяйничал. И это сразу привело его в чувство ярости – как легко попасть к нему в покои! Что это? Подкуп прислужников? Стражи?
Впрочем, не так и важно, хотя и до этого Бартоломью собирался ещё добраться. Но он уже видел на своём столе ещё кое-что, то, чего прежде не было: небольшой лист бумаги, оставленный прямо около чернильного прибора, собранный вчетверо, проткнутый для верности длинной чёрной иглой.
И не развернуть, и предупреждение. Красноречиво! Однако исходить подобное могло только от одного человека, вернее, от одного конкретного культа.
Ещё не прочтя бумагу, только снимая её с иглы, снимая осторожно, чтобы не оцарапаться, Бартоломью уже знал от кого оно и не ошибся. Ровные строки издевательски сверкнули в пламени свечи:
«Мой добрый брат! Этой ночью в вашем городе погибли два наших человека. Я думаю, что ты прекрасно понимаешь нашу скорбь и не будешь возражать, а больше того – поможешь нам с тем, чтобы передать тела нам. Люди заслуживают достойных похорон! Мои люди заслуживают последних почестей. Наших почестей.
П. Гасион».
Бартоломью едва не выронил записку. Страх всколыхнул все его черты, эта записка, эта маленькая записка оказалась сильнее всех предыдущих событий. Сам факт того, что Чёрный Крест легко проник в его комнату, что легко оставил такую записку, что назвал его «добрым братом» – всё это обвивалось вокруг Бартоломью как петля от одного своего присутствия. А это Бартоломью ещё не касался содержания записки и не задавался даже самым простым вопросом: откуда Гасион знает о смерти своих людей? Либо осведомители у него прекрасно работают, либо он сам их убил…