Но он и правда налёг на вино. Магда ведь сама видела как его тащили – абсолютно пьяного – в день праздника. Так что же, случайность?
– Я думаю, – сказал Володыка, нарушая общую мрачность, – не нам с вами надо думать об этом. Вернее, не всем из нас. Я полагаю, пришло время назначить человека, который разберётся с делами всех дней и скажет нам правду. Человек этот давно уже себя хорошо зарекомендовал и из него выйдет отличный Верховный.
Магда против воли улыбнулась, глядя на Бартоломью. Сомнений не было – речь шла о нём. Что ж, он по её мнению заслуживал этого повышения больше других, на его плечах была нагрузка, и он знал улицы, и ещё – он не был сейчас мёртв от собственной глупости!
– Я говорю о Всаднике Бартоломью, – продолжил Володыка, – я думаю, что ему пора возглавить Город Святого Престола в новом качестве – стать его Верховным защитником, и, если потребуется, карателем всякого вражеского вмешательства. Возражения есть?
Трудно сказать о возражениях, когда рядом лежит мертвец. Да и какое могло быть обоснованное возражение? Даже Агнесс, которая тоже мечтала о посте Верховного, но ей до него было как до Пресветлого грешнику, и то сдержалась, может быть, стала умнее, а может быть вспомнились ей и собственные запойные вечера, когда она вырубалась прямо в своём кабинете. Чего уж таить? Смерть Рогира, его неожиданное винное возлияние были непривычными и странными, а последовавшая за этим смерть казалась и вовсе безумно подозрительной.
Но снять подозрение можно было лишь одним способом – переложить его на другого, и пусть уже Верховный, да будет его правление справедливым, да станет он истинным защитником Города и Пресветлого, разбирается сам.
А всем дел хватает.
И именно это чудилось Магде в уставшем лице Володыки. Как же раньше всё было просто! Есть он, есть Верховный, и его, Володыки забота – это поиск служения, поиск истины, разбор текстов, а об остальном заботился его старый соратник. Но его не стало и началось такое, что у Володыки уже не осталось сил.
Так кто знает – может быть, с возвращением Верховного, полного энергии и молодой привязанности к Городу и Пресветлому, всё закончится?
– Возражений нет? – уточнил Володыка и в голосе его алым цветом распустилось облегчение. – Верховный Бартоломью, принимайте должность, расследуйте, если потребуется, и это…и другое.
Другого тоже накопилось за короткий срок предостаточно.
– Я…– Бартоломью выглядел смущённым, – я благодарю вас за эту честь, Володыка. Я не подведу.
Глаза его наполнились слезами, рука коснулась сердца, призывая Пресветлого в свидетели собственных слов.
– Народу объявим сегодня же, настоятели позаботятся об этом, – сказал Володыка, – а сейчас нам нужно вернуться к своим обязанностям и помолиться за упокой души Всадника Рогира.
Он первым подал пример, пошёл из покоев прочь – усталый, замученный и старый человек, который очень тяготится земной дорогой. Но земная дорога длинна и полна ещё тайн, а его силы на исходе и приходится делить кусочки земного пути с теми, кому невольно остаётся доверять. Да, Володыка не был глуп, он прекрасно помнил и последние слова Верховного, который довольно резко отозвался о своём же Всаднике Бартоломью, помнил и о ссоре Бартоломью с Рогиром, многое он и обдумывал, но так действительно было проще. Даже если Бартоломью имеет какое-то отношение к смерти Рогира, то сделал он это ради должности Верховного, и, кто знает, может быть правильно сделал? Кто, в конце концов, взял бы на себя этот груз добровольно и справлялся с ним? А Бартоломью справится – в этом Володыка не сомневался.
Настоятели последовали за ним, коротко кивнув новому Верховному. Последовали прочь и другие. Кое-кто коротко кивал, как Агнесс, прими, мол, поздравления, кто-то, как помощник арестованного казначея Юстаса, выразил более искренние поздравления:
– Вы заслуживали этого, Верховный, – сказал он и склонил голову в знак почтения.
– К слову о вас, – Бартоломью уже оправился от назначения, в конце концов, он его ждал уже давно, и пора было брать дела в свои руки, – как ваше имя, напомните?
– Осберт, Верховный, – отозвался тот без тени страха.
– Думаю, пора вам принять на себя роль нашего Юстаса всецело, – заметил Бартоломью.
Осберт не удивился. Уточнил только с ледяным спокойствием: