– Начало неплохое, – процедила Магда. Она не была настроена на лишнюю сентиментальность, усталость от поисков информации била её по голове и спать хотелось больше, чем выслушивать извинения. Но выхода не было. Он пришёл, и она разрешила ему говорить. Как отступить теперь? – Надеюсь, продолжение будет также себя оправдывать.
– Да, я постараюсь, – Габриэль потёр виски, – это…не самая лёгкая тема.
– Ныть здесь не рекомендую, – напомнила Магда.
– Да, точно, – настоятель спохватился, виновато улыбнулся. – Я попробую говорить по делу. У меня правда есть сестра. Но для всех её нет. Её зовут Юлия, родители назвали её в честь Юлии Озанны – первой из мучениц, погибших за Пресветлого, но не отступивших.
– Мне знакома эта история, – предостерегла Магда, – я, знаешь ли, тоже училась. И работаю в Городе Святого Престола.
– Да, я… прошу прощения, – Габриэль кивнул, собираясь с мыслями. – Наши родители не так много добились, как хотели. Мать занималась реставрацией картин, её работы можно увидеть и сегодня. Но больших денег, известности или хорошего положения это не принесло. Пробиться сложно, труд реставратора кропотлив. Отец был служителем в предместье Города. Они познакомились во время праздника Пламени и больше не расставались, мама ушла с должности, последовала за ним, и никогда не упрекнула его за это.
– Как трогательно! – фыркнула Магда, – всё это я могу прочесть и в твоей анкете, скажи мне то, чего я не нашла в ней.
– Наши родители хотели для нас большого будущего. Они верили, что мы сможем сделать для Города многое. Я родился на три года раньше и не помню детства. Но помню, что всегда родители… нет, не стыдились, но укрывали мою сестру ото всех. Она не была той, кого они ждали.
– На луну выла? – поинтересовалась Магда. Она больше не делала замечаний о неуместности и скучности истории. Теперь она слушала.
– Нет, она… любопытство присуще детям, но Юлия переступала черту. Она спрашивала, почему мы должны ходить в церковь, если Пресветлый слышит и видит всё? Неужели нельзя молиться из дома, не на виду у всех? И почему мы должны слушать служителей – неужели они понимают Пресветлого больше, чем кто-то другой? – Габриэль явно стыдился своих слов, его лицо залило краской. Магда промолчала.
А он вспоминал, как сам был ещё ребёнком, а Юлия и вовсе едва-едва начала разговаривать разборчиво, а вдруг спросила:
– Как Пресветлый успевает следить за нами?
Родители приняли её вопрос за добрый знак – такое малое дитя, а уже задаёт вопросы о Пресветлом! Но добрый знак оказался, скорее, чёрной меткой.
– Она задавала вопросы, говорила, что на посту надо быть всегда, а не в дни, когда велит Пресветлый. И вообще, откровенно говоря, была готовым Красным Плащом, только без плаща, – Габриэль украдкой взглянул на Магду – не будет ли она возмущаться на подробности? Но та молчала, слушала и он продолжил: – родители её уговаривали, потом наказывали, потом прятали – из дома нельзя лишний раз, ведь на улице явно кто-то на неё влияет. Часто водили её в церковь, заставляли говорить со служителем, и она, боюсь, возненавидела Храмы Пресветлого ещё больше. Я был тогда юнцом, хотел поступать на обучение в Город, у меня были рекомендации и отметки, и я был уверен, что родители правы.
Магда кивнула:
– Бывает… но как ты скрыл её присутствие? Анкету заполняют ещё при поступлении.
– Когда я собирался поступать, – Габриэль заговорил тише, медленнее, словно слова и сами давили на него, – родители решили, что если мы не справляемся с Юлией, то нужно отдать её под опеку служительниц.
Магда вздрогнула. Что отчётливее всего предстало в её памяти? Голод? Холод общей спальни? Удары по рукам и спине за каждое неповиновение или забытое слово в уроке, который надо было рассказывать не сбиваясь? Или отвращение к имени, появившееся там? Или строгие, плотно сжатые губы настоятельницы:
– Марианна, ты сегодня плохо себя вела, ты остаёшься без ужина.
И тяжесть вины не имела значения. Постный ужин, серовато-далёкий оставался позади, а Марианна, ненавидящая своё имя, придумавшая давно себе другое, плакала в одиночестве спальни, продуваемой со всех сторон, пока кто-то из девчонок не трогал её за плечо и не передавал припрятанный кусочек хлеба или, если день был счастливый и праздничный, кусочек курицы.