– Знаю! – коротко прервал Бартоломью и прикрыл глаза. На него нашла усталость. Всё-таки, разговор с Филиппо – это почти сражение. Но его нужно если не выиграть, то, хотя бы свести до лучших шансов. Хотя Филиппо и прав – Святой Город стал больше местом развлекательным и архитектурным, возможностью лишь сыграть в добродетель, для самоуспокоения сотворить что-то вроде очищения от грехов. Но если подумать, то да, Святой Город сам затемнил свою репутацию. Из места, где изучалось учение Пресветлого, Святой Город стал местом интриг, взяточничества и дал слабину.
Из символа веры в символ людской…
Да, Город утратил свою важность, а вместе с ним упало и количество и частота подачек, на которые живёт Город. Вот и живёт он символом, местом зрелищ, а не славой и силой.
– Начиналось всё иначе, – напомнил Бартоломью уже спокойнее и сам, своею рукой, точно сидели они равными, а может, и были сейчас равны, разлил себе и Филиппо вина. – Были времена, когда нас боялись, чтили и уважали.
– Ты, Верховный, говоришь о тех временах, когда слуги Престола сжигали тех, кто в Престол не верит? – без тени иронии спросил Филиппо, принимая кубок. – Тех, кто был потенциально опасен? Когда Город всех, кто верит в кого-то, кроме Пресветлого, вылавливал, конфискуя имущество, или выгонял из городов и стран?
– Да, про те времена, – подтвердил Бартоломью. И даже не шутил.
– Про времена, когда было лишь единственно правильное мнение? Когда всякий, кто увлекается оккультизмом и мистикой приравнивался к стороннику Малзуса и подлежал пыткам и практически публичному убийству? – уточнил Филиппо, он всё ещё надеялся на то, что Бартоломью сейчас рассмеётся.
Но тот лишь снова подтвердил:
– Да, про те времена. Правильные времена. Верные. Время власти.
Вино явно не могло спасти ситуацию. Филиппо захотелось чего-нибудь покрепче, но он не выдал себя и коснулся вина, хотя его запах вдруг странно напомнил ему запах крови.
– Ты что же… ты хочешь власти? Дикой, бешеной власти? Хочешь, чтобы нас держали снова за властолюбцев и ездили с поклонами? – верить не хотелось, но уклониться от расспросов Филиппо уже не мог. Он столько читал об ужасах древних времён, когда люди боялись любого сильного дождя, считая его карой Пресветлого. В таких условиях легко было вселять ужас в сердца людей. Но сейчас-то, сейчас!
А как не вздрогнуть от следов тех времён, что ещё хранились в Святом Городе? Филиппо помнил, во время учёбы их нередко водили в подземные этажи, где заканчивали свои жизни в мучениях те, кого прежний Город считал врагом. Там до сих пор стояли уже заржавевшие, но всё ещё отвратительные орудия всевозможных извращённых пыток. Трудно было представить, что испытывали люди, попавшие в тиски прежних извергов. И что же? возвращаются времена и тени извергов?!
– Это какой-то бред, – пробормотал Филиппо. – Я, наверное, просто лежу в лихорадке.
– Бред? – удивился Бартоломью, – что именно? То, что такие времена были вершиной славы нашего города? Или то, что такие времена должны вернуться?
– Как их вернуть-то? – Филиппо трижды пожалел что завёл этот разговор. Он знал Бартоломью, знал, что тот всегда был несколько мрачен в идеализации мира, но мрачен и безумен – это всё-таки разные вещи! Да, он был властолюбив, и да, положа руку на сердце, Филиппо предполагал, что Бартоломью мог иметь отношение, пусть и непрямое, к убийству прежнего Верховного. Но одно дело всё-таки быть властолюбцем и желать чего-то для себя, и совершенно другое – желать перекроить устоявшийся Город Святого Престола!
И во имя чего? Добродетели? Ага, такой мощной, что от неё понесёт запахом гари и крови! Филиппо никогда не хотел ответственности, он никогда не хотел быть чем-то большим, чем профессионалом, но сейчас он ясно понимал – придётся, ох, придётся поработать на износ. И потом – не просто так Бартоломью вышел на прямой разговор. Это, конечно, плюс – хороший плюс к будущему, но во имя Пресветлого – отчего Филиппо вызывает у него такое доверие и почему именно к нему потянулись эти липкие сети?..