Может надо было хуже работать? Тогда и не по пал бы он под внимание Бартоломью. Вон, много других дознавателей, которых будто бы и нет на свете, хотя они есть, суетятся, работают, а сидит здесь и сейчас один только Филиппо!
И ясно, отчётливо ясно, что из этого не выйти без хитрости, самообладания и здравого смысла. Но прежде – надо взять себя в руки и показать удивление и недоверие. Не бросаться в согласие с планами – Бартоломью подозрителен и не позволит себе поверить в свой талант красноречия. Но и отказываться нельзя – тот, кто откажется, кто испугается и выдаст свой испуг, явно не задержится ни то что на службе, но и в жизни.
Филиппо взял себя в руки. Потом, у себя, он будет думать, крепко думать о том, что делать, как быть. Но пока есть ещё надежда на то, что все слова Бартоломью лишь розовые грёзы, ничем не подкреплённые, он точно легко сдержится.
– Как? – Бартоломью не сводил взгляда с Филиппо, смотрел нехорошо, испытующе, как умеет смотреть только дознаватель. – Неужели ты думаешь, что нет методов? Ты полагаешь, мои слова – мечтания? Но я открываюсь тебе, как не был открыт ещё никому – средства есть.
– Почему же мне? – Филиппо тянул время. – Почему не Магде? Не Володыке?
– Не поддержит…Володыка. А Магда, – Бартоломью вздохнул, – она славная, но я не могу быть с ней откровенен. Пока не могу. Мне нужны союзники.
– А говоришь, что средства есть! – не преминул заметить Филиппо.
– Больше союзников, – усмехнулся Бартоломью, – не совсем верно выразился. Оттого и выражаю я надежду на то, что ты примешь здравое решение и станешь Всадником. Ты ведь тоже хочешь величия Города? Я знаю, что ты грезил его возрождением. Я даже читал твои проекты…
У Филиппо сжало желудок. Проекты? Нет, не может быть! Не может! Всё уже в прошлом. В прошлом – и наивность, и глупость, и гордыня, и та насмешливая уверенность в то, что скомпрометировавший себя Город ещё можно возвысить силой. Сколько писал он сочинений, сколько восторгался завоевателями-королями, что шли в свои походы со знамёнами Пресветлого, завоевывали земли во имя его!
Всё, до чего смог дотянуться, Филиппо уничтожил из той глупой юности. Но, видимо, не всё. Но, Пресветлый, прошли годы! Сейчас Филиппо другой человек, который ценит жизнь и защищает её, даже если методы для этого выбирает неблагородные. Но в его мыслях нет знамён завоевателей, нет крови и возвышения. Он даже от должности отказывается, а прежде, в те юные годы, грезил о карьере!
– Например, твой законопроект, представленный как идея для Города, – Бартоломью смотрел за его реакцией, и надо было держаться изо всех сил, чтобы не выдать себя. Но Филиппо владел собой. – Мне очень понравилась идея Единой Церкви. Она немного романтизирована и наивна, но от неё веет тем же желанием, что ведёт меня. Общим желанием для Города. Таких людей, как ты или я, всегда мало, но мы можем всё изменить. Для Пресветлого, для славы его!
Филиппо отметил, что Бартоломью легко и угодливо поднял его значение до себя, но не поверил словам. Однако кивнул.
– Ты не хочешь занимать эту должность потому что не желаешь размениваться на мелочи, – Бартоломью сам объяснил, и очень удобно, то ли для себя торопился, то ли и правда так считал, позицию Филиппо, – но теперь, когда ты знаешь о том, что всё только начинается…
– Во-первых, с чего именно начинается? – спросил Филиппо. Он уже понял как поступит. – Во-вторых, если я нужен тебе, Верховный, внеси больше ясности. И это я уже не говорю про то, что ты не даёшь мне времени что-либо обдумать!
Бартоломью понимающе улыбнулся и подлил ещё вина. разговор явно удавался.
***
Магда не позволяла себе резких поступков в отношении Бартоломью, и, очевидно, случилось что-то воистину невообразимое, раз она постучалась в его покои. Впрочем, Бартоломью не планировал отчитывать её за такую нетерпеливость и нарушение всех правил. К тому же, настроение у него было хорошее – Филиппо явно осоловел от его слов и обещался подумать уже над первыми намеченными шагами, а всего-то стоило лишь намекнуть на те самые средства, которые уже есть в распоряжении Бартоломью!
Нет, всё явно меняется к лучшему.
– Ну, что такое? – спросил Бартоломью, пропуская взволнованную Магду. Она и правда была сбивчива, и как-то слишком уд нервна. – Кто умер или сглупил?
– Верховный! – от его титула у неё всё ещё пересыхало в горле, слишком недосягаемым он казался, когда она произносила это «Верховный», и не сразу вспоминалось ей, что сама она – Всадник без трёх с половиной минут официального объявления. – Ко мне приходил Габриэль. Ну этот, настоятель!