– Я знаю, кто такой Габриэль, – заверил Бартоломью, хотя начало речи ему уже не понравилось, но что именно не понравилось ему больше: то ли то, что приходил он к ней, то ли то, что она так от него взволновалась – он пока не знал.
– У него есть сестра! Она в Красных Плащах. Но это не главное! – Магда явно не могла успокоиться, и Бартоломью пришлось слегка встряхнуть её за плечи. От его прикосновения она слегка вздрогнула, но и правда успокоилась, замерла, точно боялась, что он её отпустит.
– Начни с главного, Магда, – предложил Бартоломью.
– Володыка…– прошелестела она, тихо-тихо, точно сама боялась своего голоса.
– Есть у нас такой, – Бартоломью с трудом сдерживался, чтобы не тряхануть её сильнее и не вытрясти силой из неё всё то, что она боится произнести. – Ну и?
– Володыка ищет союза с Красными Плащами. Он посылает туда Габриэля и в обмен на их помощь выдаёт им книги. Наши книги! – Магда, похоже, была готова потерять сознание от тех слов, что сама же произнесла.
Глава 24. Среди лжи и правды
Приходить к Володыке было плохой идеей, но Филиппо лучше не придумал. Нет, он понимал, что Бартоломью, вернее всего, об этом узнает, но пусть он узнает об этом сейчас, пока недостаточно силён, а не тогда, когда ничего нельзя исправить или исправление будет таким затруднительным, что проще будет подать в отставку и уехать прочь их Города Святого Престола.
Можно было бы уехать и сейчас, но для Филиппо его служба была не только формальностью, а жалование – далеко не единственной причиной для нахождения в Городе. Он искренне веровал в Пресветлого и стремился стать к нему ближе. Да, это легко находило сочетание с теми методами, к которым он, порою, прибегал, и никакого противоречия внутри себя он не чувствовал – это на благо Города!
При этом сам Филиппо редко появлялся на служениях, если, конечно, там не было необходимо его присутствие как дознавателя. Это был человек-парадокс в глазах одних, и человек-лицемер в глазах большинства. Говорить о вере в Пресветлого, но не ходить на службы? Признавать Пресветлого за единственную власть и при этом легко переходить к подлогам, кражам, шантажам во имя деятелей Города?
У большинства людей такое не укладывалось, впрочем, для Филиппо это было даже удобнее – к нему не лезли, не отвлекали и у него не сложилось достаточно крепких дружеских отношений ни с кем из дознавателей, что сам Филиппо расценивал как то, что никто не будет покушаться на его свободное время.
А сейчас Филиппо стоял перед Володыкой, и аккуратно подкрадывался к интересующей его теме. Володыка выглядел плохо – праздники и переживания дались ему очень тяжело, и он сказал, что примет его буквально на пять минут.
– Мне хватит этого, Володыка, – заверил Филиппо, но уверенность быстро погасла. Что он мог сказать? Бартоломью хочет сделать Город Святого Престола устрашением? Хочет вернуть его как грозу для тех, кто отошёл от Пресветлого, либо расценивает его как заработок?
Очень смешно.
– Володыка, я хотел узнать о вашем состоянии, – Филиппо склонил голову в почтении, – есть ли необходимость в чём-нибудь?
Володыка взглянул на Филиппо внимательно, точно мысли его хотел прочесть, затем покачал головой:
– Я помню как принимал тебя в Дознание, не скрывайся передо мной. О чём на самом деле ты хотел поговорить?
– Ваше здоровье тоже важно, – напомнил Филиппо, – кто знает, что будет без вашего участия?
– Да что может быть? – Володыка оставался спокоен. Мысль о том, что кончина неизбежна была с ним давно, она стала острее после убийства Верховного, старого друга, упрямца, надо сказать честно, но упрямца своего, верного и преданного. – Изберут нового. Это Пресветлый един, а вот Володык может быть хоть тысяча.
– Но кто придёт, – не унимался Филиппо, – юнец ли, который растеряется? Или тот, кто не ведает святости Престола? А может быть тот, кто жаждет возвращения старых времён с их суровостью и страхом? Жаждет, перепутав кровопролитие и железные тиски с величием?
Володыка промолчал. Он прекрасно помнил, что когда-то и сам играл в эти игры, в дни, когда Святой Престол угасал, качался и, казалось, неоткуда будет взять средств для его финансирования и удержания. Тогда он был молод и остро соображал. Всё забрали годы! Да и сам он отошёл добровольно от этих игр ещё до наступления этих тяжёлых лет, когда бессилие уже ощущается, наступает вернее и вернее.