Между тем молчание Филиппо следовало истолковать совсем иначе. Это было не молчание растерянности или шока, это было молчание глубокого презрения. Нет, Филиппо знал, что он человек сложный, жизнь его, и особенно деятельность при Городе Святого Престола порою как будто бы не сходится с идеями Пресветлого. Но сам Филиппо не верил в свои грехи. Он полагал себя служителем, считал Дознание работой, а что на душе…то на душе.
Презрение же было связано с тем, что Володыка, сам Володыка – хранитель города Святого Престола оказался всего лишь тем, кто жаждал власти в глубине души своей всю жизнь, или значительную часть её.
И это тот, кто был проводником Пресветлого? Тот, кто хранил престол его? тот, кто исповедовал, прощал, судил от имени Пресветлого, толковал его волю?
Низко, как же всё это было низко и смешно. Нелепица людского духа, одинакового для Володыки и для того же Бартоломью. Но от Бартоломью можно ждать. Он не хранитель Святого Престола, он не толкователь воли Володыки, он всего лишь обычный человек, который должен искоренять врагов Города. Такие люди есть и в обычных городах. Они тянут на себе всю грязь, все интриги, и да, порою легко забываются и верят больше, чем следует, в собственное могущество.
От Бартоломью Филиппо ждал подобных размышлений. От Володыки всё-таки нет.
– Я и сам думаю о том же, – продолжал Володыка, – думаю, что он…если это будет всё-таки он, легко потеряет контроль над собственными желаниями. Своих врагов он может назначить со временем врагами Города, а себя возвести в единственное его воплощение. Он может оказаться таким же, как и наши предшественники, что потеряли всякое уважение, оказавшись либо фанатиками, либо просто взяточниками.
На взяточника Бартоломью, по мнению Филиппо, не тянул. А вот на фанатика… впрочем, фанатизм бывает разный. У Бартоломью, если и были его зачатки, то относились они не к фанатичному служению Пресветлому, а скорее к власти – захвату её, контролю, удержанию, возвышению…
Хуже ли это, чем осквернение идей Пресветлого, их извращение и выверт? Наверное, да. Бартоломью легко сможет манипулировать и выворачивать идеи Города и Престола так, как будет ему угодно. При этом он будет осознавать что не прав, но ему будет всё равно.
«Может быть, у него ещё ничего не получится!» – подумалось Филиппо, но мысль была неутешительная. Что-то интуитивное, неприятное, подсказывало, что намёк Бартоломью на то, что у него есть некие средства, назвать которые он всё-таки отказывался, был куда более значительный и не походил на хвастовство.
– И потому, мой дорогой друг, я вынужден тебя просить об услуге. Раз ты стал тем, кто заговорил об этом, то на тебя и приходится возложить мне эту ношу, – Володыка говорил ласково, но Филиппо уже всё равно слушал вполуха, без интереса. – Будь рядом с Городом, будь его верным слугой, каким был ты всегда. И если почувствуешь, что он заходится, что он уже потерял контроль, и назад пути нет… останови его.
Филиппо взглянул с иронией, но кивнул. Спорить со стариком, каким сейчас виделся ему Володыка, лишённый во взгляде Филиппо всякого почтения, кроме возрастного, не было смысла. Но выходило забавно: сейчас мы ничего не будем делать, но когда ситуация выйдет из-под контроля, когда он добьётся всего и станет могущественным, тогда, Филиппо, конечно, можешь действовать. Как? Не знаю. С кем? Непонятно. Но ты же не оставишь Город? Ты же оправдаешь доверие?
Филиппо не спорил. Он и правда не мог покинуть Город Святого престола. Но не из-за просьбы Володыки, а из-за собственных убеждений. Что ж, во-первых, никто не сказал ещё, что у Бартоломью и правда выйдет. Проваливались в истории и с большими ресурсами! Во-вторых, никто не говорил, что Бартоломью всё-таки станет безумным. Вдруг он и сам осознает, что власть его, личная, это ещё не всё? он не лишён любви к Городу и, кажется, всё-таки верит в него и помыслы его изначально идут от благих побуждений.
Ну и, на минуточку, в-третьих, никто не говорил, что Филиппо доживёт до этих дней.
Он выходил от Володыки в странном спокойствии. Зная потенциальную угрозу, он мог теперь с полной ясностью начать действовать. Сначала вызнать средства, на которые указал Бартоломью. Потом союзники…
Здесь, надо признать, куда сложнее.