– Это не шутка? – спросил Бартоломью, когда она замолчала и опустила голову, не решаясь поднять на него свои вечно выпученные бесцветные глаза. – Просто если так, то далеко не самое удачное время и место. Да и не смешно.
– Я не знаю как так вышло, – глухо отозвалась Агнесс, – обычно я всё оставляю на одном месте, а по утрам отношу на подпись, если всё готово. Вечером сложила, всё было как всегда. А утром…
– Кто-то мог другой отнести? – у Бартоломью было подозрение, что нет, но он обязан был спросить.
– Нет, я всех уже поспрашивала.
– А вот это зря. Если пойдёт слух, что у Всадника Святого Города пропали документы, то тень падёт на весь Город, – Бартоломью был холоден и спокоен, и от этого было ещё страшнее. Если бы он закричал на неё, если бы метнул в стену кубок с водой, всё было бы проще снести, чем это ледяное спокойствие.
– Я никому не говорила, – отозвалась Агнесс, – просто спросила. Только Генрик знает.
– Он мог?
– Говорит что нет, – Агнесс покачала головой, – да и он не знает где я держу всё. Что готовила накануне тоже…наверное.
Она уже ни в чём не была уверена. В её душе творился сумбур. Непонимание, страх и собственное ощущение провала ширились в её сознании, опутывали всё, до чего могли дотянуться. Это был провал. Её провал. И его не скрыть. Она не справилась.
Но Агнесс не предполагала, что сумбур творится и в душе Бартоломью. Он уже пережил то, что ни на кого в этом Городе нельзя положиться, и все подводят. Больше всего его занимала другая мысль: кто и как смог проникнуть к Агнесс и забрать нужное, не попавшись? Для чего нужное он пока не размышлял. Выходило, что кто-то знает проходы в Город, расположение комнат и даже бумаг! И это был не Бартоломью.
И это не было его поручением.
Либо кто-то в самом Городе… но опять же – расположение комнат, знание, где Агнесс хранит бумаги. Даже сам Бартоломью наверняка не знал её системы – не интересовался! И вот это было уже для него страшнее и сумбурнее. Кто-то влез, украл. Как? Кто-то из своих? Кто-то вовне? Но всё равно при поддержке своих – проникнуть в Город, не зная деталей…
Нет, веет предательством, внутренним предательством.
– Что будет? – спросила Агнесс шёпотом, голос предавал её. Она боялась этой тишины, боялась ледяного молчания Бартоломью и его спины – Верховный стоял у окна, задумчиво глядя в него, но едва ли видя Город.
Бартоломью обернулся. Он уже успел про неё забыть, уйдя в собственные невесёлые размышления.
– Это серьёзный проступок, Агнесс, – сказал Бартоломью, помедлив. Слова он старался подбирать осторожно. Теплилась ещё надежда, что эта пьянь всё-таки сама куда-то задевала бумаги или отнесла их на подпись накануне вечером. Но в любом случае – это проступок. Оставалось выяснить лишь тяжесть. – Очень серьёзный. Есть враги Города, которые за любую бумагу из стола Всадника жизнь отдадут. А ты…
Он покачал головой, сдерживаться было трудно. Дура, ну какая же дура! Мирно спать, когда у тебя в кабинете шуруют? Или самой задевать бумаги?
– Я даже не могу найти слов, чтобы выразить своё разочарование и не только разочарование, – признался Бартоломью. – Ты понимаешь, что каждый листочек, попавший не в те руки – это большая угроза для Святого Престола? Для Пресветлого? Для каждого, кто доверяет нам?
Она понимала, хорошо понимала. Но что теперь могла поделать? Только ждать его решения.
– Безответственно, недостойно, попросту глупо… Всадник, которого наделяют доверием, должен быть на два шага впереди простого дознавателя. Но даже у моих дознавателей не водятся такие ошибки.
– Знаю, – Агнесс понимала, что всё кончено.
– Агнесс, – Бартоломью вдруг смягчил тон, и это стало такой неожиданностью, что она даже вздрогнула, – пока поступим следующим образом. Ты никому не говоришь. Вообще никому. Я работаю в этом направлении. Володыке ни слова. Поняла?
– Да.
– Точно поняла? – уточнил Бартоломью, – я уже не верю.