Но одно Бартоломью оценил наверняка. Она ненавидела его и боялась потерять Город. Но всё равно пришла каяться. Что ей стоило переделать утраченные бумаги? Тем более, не такие уж они и ценные были, если верить словам Агнесс о том, что ничего больше не пропало, кроме письма на Остров и проекта приглашения.
Она могла это восстановить и сама, и никто ничего бы не узнал вовсе. Но Агнесс пришла к тому, кого боялась и ненавидела, чтобы рассказать правду. В иных обстоятельствах Бартоломью бы даже зауважал её за это. Но сейчас было не до этого. Нужно было найти концы в этой истории, и для начала подумать с какой целью можно использовать украденное.
Проект приглашения был очевидным вариантом. Кто-то хотел попасть в Город. Имея на руках что-то поддельное можно было обмануть стражу. Тут, кстати, Бартоломью проблемы не видел – нужно было сильно изменить текст и усилить стражу, заодно прошерстить списки гостей.
Но письмо на Остров?! Агнесс рассказала его содержание и даже процитировала несколько фраз, показывающих бессмысленность этой кражи. Говорилось о строгом надзоре, неослабевающем контроле за теми, кто помещён на Остров…всё как всегда! И без таких писем стража Острова знала как обращаться с провинившимися.
Введённая в курс дела Магда хотела сначала поехидствовать. Агнесс ей не нравилась и не вызывала симпатии. Но дело казалось серьёзным, поэтому она сдержалась. Зато внезапно подала идею:
– В письме говорится о запрете для заключённых на встречи и письма. Может быть, кто-то хотел с кем-то встретиться? С кем-то из новых?
Бартоломью задумался. Он не видел другого объяснения. Версия Магды трещала по швам, начиная с того момента, что стража Острова вроде бы не состоит из идиотов и не пустит абы кого даже если и письма-то не было. Да и потом – на Остров отправились Юстас да Борко! Тоже ценные свидетели, конечно. Но другой версии лично у него не было, поэтому пришлось взять за данность пока то, что предположила Магда.
– Переговори с Генриком. Пугай его как хочешь и чем хочешь. Если это он, то он должен сдать правду сейчас, – Бартоломью хотелось, чтобы это и правда был Генрик, но он шестым чувством, которое есть у опытного дознавателя, уже понимал – нет, мимо.
Была у него ещё одна догадка, которую не хотелось даже проверять. Чёрный крест. Они знали ходы. Знали благодаря ему.
Но если это Гасион, если этот человек затеял опасную игру и пошёл против Бартоломью, дело совсем плохо! Так что верить в это не хотелось. Но Бартоломью знал, что должен иметь и такое предположение, пусть оно будет ошибочным, но будет хотя бы в глубине сознания, чтобы не было потом неожиданности.
Пока Бартоломью метался в своих мыслях, Агнесс оплакивала свой рухнувший мир, а Магда пугала Генрика всем, что только было в её арсенале, Филиппо решил действовать. Разобравшись в своей части с делом Сибиллы де Суагрэ, ожидая завершения этой неприятной истории, он почувствовал свободу во времени.
В самом деле, быстрый допрос всех дежуривших в лазарете ничего толкового не дал. Правда, одна из помощниц вспомнила, что видела уже поздно вечером посетителя. Но толку от её показаний не было – описать его она не могла, не всматривалась.
– Вы зачем здесь поставлены? – поинтересовался Филиппо, стараясь, чтобы его голос звучал неугрожающе.
Зато помогла другая неожиданная сторона. Кухня. Кухарка лазарета, поставленная сюда для того, чтобы готовить нужные бульоны, а иногда и какие-то отвары под контролем лекарей, сказала, что заходил мужчина – невзрачный, блеклый, на своих не похожий. Искал лекаря, сказал, что его жене стало плохо на улице. Ушёл быстро, как только кухарка указала где найти лекаря.
– В плаще был, дорожном, пыльном, словно издалека, – сообщила кухарка, довольно поглядывая на всех лекарей, приставленных к лазарету.
Вот это было уже интереснее.
Филиппо проверил по сводкам – нигде стража не сообщала о том, что кому-то на улице потребовалась помощь. Всё тихо! Зато пришлось пробежать список прибывших в Город. Быстрый пробег по постоялым дворам дал результат быстрее, чем Филиппо мог предположить. Уже скоро кухарка, взятая для мгновенного опознания, ткнула пальцем на блеклого высокого человека, нервно пытавшегося скрыться за похлёбкой.