– И он отправил посыльного? – Бартоломью совладал с собою и поспешил вернуть ядовитую шпильку своему гостю. Всё-таки виконт Лоран был довольно горделив и положение гонца для него должно было быть оскорбительным, так что у него явно была своя причина для этого.
– Друга, – исправил Лоран, но лицо его потемнело. Они оба знали что такое дружба Гасиона. Сколько она стоит и как Гасион относится к своим друзьям.
– Отправил своего друга, не решившись связаться со мной? – уточнил Бартоломью, – и почему, скажи на милость, я должен тебе верить? Я могу назвать тебя провокатором и позвать стражу. Тебя запрут, виконт, в застенках. Будут пытать.
Он перешёл на менее вежливую форму общения, и это говорило о возросшей тревоге.
– Не позовёшь, – ответил виконт, но особенного убеждения в его голосе не было. Бартоломью практически правил Городом, а он и правда сглупил, появившись тут. Гасион говорил прибыть в Город, но… про убежище ни слова. Это было идеей самого Лорана, который и правда был не самым лучшим сочинителем. – Гасиона испугаешься.
– Его тут нет, – Бартоломью развёл руками, – а ты сам публично заявил, что тебе нужно убежище. И от кого? От Чёрных! Так может они до тебя доберутся? Кто докажет…
Прежде, чем лицо Лорана побледнело окончательно и приобрело землистый оттенок, Бартоломью расхохотался колючим и ледяным смехом:
– Это просто шутка, мой друг. Всего лишь шутка!
– Не смешно, – прошипел Лоран, который уже понял, что перестарался и напрасно повлёкся на просьбу-приказ Гасиона. Всё-таки этот дознаватель не был так прост, и дружбу свою вёл с Гасионом куда дольше, чем Лоран. А это что-нибудь да означало…
– Мне весело, – Бартоломью не смутился. Он знал, что у него не так много шансов на отступление, и что если речь зашла уже таким образом, то это значит, что у Гасиона и правда заканчивается терпение. Но что он мог? Пока ничего! Оставалось пытаться быть хозяином положения.
– Есть хоть что-то новое о Граале? – проворчал виконт, желавший как можно скорее убраться хотя бы в назначенную ему постель! Откуда ему, нелепому, было знать, что и постель его сейчас не имеет такого же приютственного значения, к которому он привык? Обыскивали его комнату, обыскивали!
***
– Неловко, – призналась Магда. Ей было не по себе, и Филиппо уже жалел, что втянул её в эту авантюру. На самом деле, отчасти он руководствовался не самыми благими намерениями, предположив, что даже если и застанут на месте обыска, то Верховный не станет раздувать историю хотя бы из-за Магды. Но сейчас Филиппо уже не считал это хорошей идеей. Слишком какая-то она…совестливая, причём на службе, которая не предполагает свободного распоряжения этой самой совестью.
– Необходимо, – напомнил Филиппо и Магда сдалась. Она понимала, что ведёт себя глупо – нельзя сначала согласиться на авантюру, а потом сказать что отступаешь, когда на тебя уже положились и рассчитывают. Но всё-таки ей пришло в голову, что вот Бартоломью бы такого не допустил, и если бы она действовала только по его приказу, то ничего глупого не вышло бы! И чувствовала бы она себя лучше.
Но оставалось себя утешить только тем, что она действует на благо Бартоломью. Исключительно на благо! Никак иначе.
Искали в молчании. Сначала, конечно, проверили плащ незваного гостя. В плаще обнаружились какие-то мелкие монетки и кусок верёвки, причём вымазанный какой-то липковатой гадостью. Пока Магда тщетно протирала руки, пытаясь избавить пальцы от ощущения липкости, когда Филиппо опознал верёвочку:
– Это сладкие леденцы. Их делают в предместьях. Прямо при тебе, на верёвке жжённый сироп, быстро застывает…
Он усмехнулся. Для него самого это было частью собственного детства – он помнил, как ещё ребёнком околачивался у ловких и громких торговок, которые тут же, широкими мазками выкладывали на деревянные доски веревочки и бухали сверху быстро застывающие сладости. Особенно умелые делали даже животных.
– Чего? – поинтересовалась Магда. Она смотрела на него как на сумасшедшего и даже пальцы отирать забыла. – Какой жжённый сироп?
Филиппо вздохнул. Иногда он забывал, что Магда была большую часть детства под присмотром настоятельниц и строгостью заведения, одного из многих, которым так гордился Город – ведь Пресветлый не забывает сироток! А потом Город, Бартоломью и Дознание. И тут уже нет ярмарочных сельских сладостей с пыльных дорог и деревянных досок. Тут всё строже и заботливее.