Не мог Бартоломью этого знать, но лёд в душе всё-таки креп.
Глава 29. Сломанная
От её мира ничего не осталось. Он только что был, всё в нём ей казалось понятным, и, главное – в нём была опора в виде Бартоломью. Но пара услышанных фраз превратили всё, что прежде Магда знала лучше, чем саму себя и доверяла больше, чем себе – развалилось и перестало что-либо значить.
Это было катастрофой, настоящим падением, к которому никак нельзя было подготовиться и из-под обломков которого она уже не надеялась выбраться. Страшные слова Бартоломью о Чёрном Кресте и Гасионе, с которым «не надо ссориться» звучали в её голове снова и снова, она пыталась найти в них какую-то новую реальность, иное определение, чтобы обелить Бартоломью. Но всей силы её души не хватало, чтобы сделать это. Это просто случилось, просто стало открытием, и она проклинала и себя, и Филиппо, за то, что теперь ей это известно.
Конечно, можно было ворваться в его кабинет. Можно было бы потребовать объяснений и раскрыть то, что она услышала. Но это не подходило для Магды. Во-первых, она боялась видеть Бартоломью. Ей почему-то казалось, что когда она встретит его взгляд, то увидит в нём другого человека, и тот, прежний, известный и честный Бартоломью, умрёт.
Во-вторых, она не была уверена в том, что выдержит такое испытание для себя. Призвать к ответу? Воззвать к правде и сердцу? Вспомнить о законе? О, Магда не посмела бы так себя вести перед Бартоломью. Он бы снёс всякое её желание скандала и откровений одной какой-нибудь колкой и обязательно спокойной фразой.
И как бы он тогда смотрел…
– Тихо, дура…– Филиппо шипел ей прямо в ухо, зажимал ей рот и удерживал своим телом у стены, не позволяя рвануться непонятно куда и непонятно зачем, лишь бы всё остановилось, изменилось, оказалось вдруг нелепой шуткой или кошмарным сном. – Тихо…
Одним сильным движением он втолкнул её в какую-то скрытную архивную кладовку, никогда из «уличных» дознавателей незамеченную и Магда, легко потеряв равновесие и от неожиданности не сообразив даже, что надо предпринять какие-то меры для самозащиты, полетела на коробки. Упала на них, ударилась, но даже не пискнула – боль физическая ничего не весила для неё в эту минуту.
Филиппо ввалился следом, запер за собой кладовую, поёрзал в темноте, пока она лежала без движения, в прострации и желании раствориться в пыли и коробках, но, наконец, слабый огонёк свечи осветил её лицо.
Свеча дурно пахла. То ли была сделана из дешёвого жира, то ли кто-то когда-то её чем-то залил ненароком, но это было хоть какое-то освещение.
Филиппо выхватил её лицо из темноты и сам вздрогнул. Он знал это совершенно пустое выражение лица, когда всё осмысленное и живое покидает человека, остаётся лишь что-то вроде оболочки, в которой уже, кажется, никогда не будет радости.
Филиппо понимал, что должен что-то сказать, утешить. Успокоить, но слова застряли в горле. Да и что он мог сказать? Он и сам казался себе смешным и растерянным в эту минуту, ему самому требовалось понимание и надежда на то, что услышанное – всего лишь дурной сон, а не реальность.
– Магда, – шёпот Филиппо не значил ничего для Магды, она не отреагировала, и ему пришлось склониться над ней, – Магда, надо идти.
Она не ответила, но всё же взглянула на него. То ли пыталась узнать, то ли понять о чём он говорит и что…
– Надо идти, – повторил Филиппо, – здесь нельзя оставаться. Надо подумать.
– О чём? – её голос прозвучал тускло, безжизненно и равнодушно. И, что было уже хуже – она спросила не шёпотом. Их могли услышать.
Филиппо оглянулся на запертую дверь. Вероятность того, что кто-то в этом момент проходил близко, да ещё и услышал её вопрос – мала, но она есть. То, что возможно – уже не исключено.
– Тише! – взмолился он.
– Зачем? – Магда не сбавила голоса, но зашевелилась на коробках. Филиппо подал ей руку, но, поняв бесплотность попыток, приблизился и поднял её полностью.
– Надо быть осторожнее, – сказал Филиппо, – и решить…надо решить, Магда.
Она взглянула на него мрачно и тяжело. Конечно, ей не хотелось ничего решать. Ей хотелось отдать свою жизнь, свою память, свои движения на откуп судьбе, чтобы она выключила её и распорядилась за неё всем как-нибудь без её, Магды, участия.
– Только дойдём до меня, – пообещал Филиппо, – и поговорим, ладно?