–Ну-ну, больным! – неосторожно заметил кто-то в Дознании, и тут налетела уже Магда.
Верная сторонница Бартоломью, она сегодня была не в духе, а может ей просто передавался настрой её обожаемого наставника? Но так или иначе, она, не примериваясь, пошла в наступление:
–Если тебе, идиота кусок, говорят, что Казначей нездоров, значит, так оно и есть! Кто ты такой, чтобы оспаривать слова Володыки и Верховного?
Несчастный, уже пожалев о том, что у него вообще вырвалось подобное замечание, отбивался как мог, но куда там…
Вдоволь выплеснув яда, Магда успокоилась и велела идти прочь. Несчастный побрёл, спотыкаясь и явно веруя в то, что его глупая дерзость дойдёт до Всадников. Но Магда уже о ней забыла. К тому же, дерзость была хоть и глупа, но всё-таки правдива – Магда знала, что казначея отправили в третью камеру, что в сокрытом коридоре. Более того, именно Магде передали пожелание Верховного: она должна допросить казначея.
Почему она? Магде бы задаться этим вопросом, но она просто согласилась, не подозревая, что Верховный приглядывается к Бартоломью с насмешкой и подозрением, и поскольку она служит Бартоломью…
Впрочем, Магда не задумалась. Передали – пошла.
Но это был всего лишь день, рабочий день. И Бартоломью делал вид, что это именно так, и не иначе, и ждал темноты. Наконец она пришла – темнота, сползла на Святой Город, погружая преданных слуг его в сон, кто, конечно, имел на сон право; поползла по улицам, выгоняя лишних гостей; вломилась в каждую комнату и залу…
Бартоломью ждал темноты, и когда совсем стемнело, поднялся решительно и спокойно. В темноте можно было не опасаться встречи, но он всегда выбирал лишнюю предосторожность, предпочитая быть в лишней тревоги, чем в глупости. Он уже переоделся – простые брюки, рубаха, камзол – ничего не выдаёт в нём служителя Дознания, и уж тем более – Всадника. Всё просто и скрыто. Горожанин, как есть горожанин! Ни одной нашивки, ни одного знака. Но этого, конечно, мало.
А вот плащ…такой же обезличенный, ни имеющий ни одной полосы, ни одной нашивки – просто чёрный плащ – идеальное укрытие для заговорщиков, любовников и преступников. И капюшон, чтобы не было видно лица. А дальше – просто! Оставить в комнате свечу – ничего, пусть горит, разобрать постель – вроде как он вышел ненадолго, оставить какую-нибудь книгу раскрытой – а что, он не может читать перед сном?
А самому тенью метнуться ко второму выходу, к тайному, скрытому, спуститься по отсырелому, узкому и тёмному коридору, но без шума, без свечи – здесь рядом покои, которые не стоит тревожить, свернуть, свернуть ещё – проход вниз, и ступени – каменные, гладкие, они очень опасны, но здесь уже светло от кухни, что через стену. Главное, спуститься осторожно.
И вот уже выход, а там – темнота и ночной озноб. Ночью и впрямь зазнобило, и Бартоломью плотнее закутался в плащ, оглянулся – его никто не заметил, даже стражники, скучавшие у ворот, не увидели его тени. Олухи! Приходи всяк кто хочет!
Но да ладно, он разберётся позже, а пока – в проулок, тенью держась к стене, незаметно и быстро, и ещё через проулок, и вниз по улице, благо, здесь уже не мостовая, и шаги утонут в темноте, и под мост, и снова…
Бартоломью выбрался через четверть часа за врата Святого Города. Тайные ходы оставили на его одежде сырость и запах плесени, всё-таки, в этих проходах никто не убирал и никто не поддерживал чистоты – упущение, конечно, но что делать? Он мог бы выбраться и раньше, срезав через площадь, но не стал рисковать и предпочёл обойти кругом – всё-таки, на площади стражники появлялись куда чаще, чем на улицах.
Но вот свобода. Предместье, лесок – по нему ходьбы полчаса. Благо – луна! Бартоломью шёл ровно, по хорошо известной ему дороге. Не доходя до места, он стал идти медленнее – не стоило появляться перед нечестивцами Чёрного Креста задохнувшимся от быстрой ходьбы.
–Старне! – его ход оборвали грубо и резко. Бартоломью знал, что так будет, но всё равно вздрогнул, когда перед ним появились двое, вышли прямо из-за густоты деревьев, облачённые в тёмно-красные. Столь знакомые одеяния. – Старне! Номре?
Бартоломью не знал их языка, но требование угадал – его призывали остановиться и назваться. Он покорился, снял с головы капюшон и ответил: