Магда усмехнулась, но ехидничать не стала. Только вздохнула:
– Габриэль, ты ничем мне не поможешь. Точно не ты.
Да, конечно, такого ответа следовало ожидать. Надо было признать – Магда ответила ещё достаточно мягко, в её праве был бы ответ и похлеще. И он бы стерпел, потому что она права – зачем он лезет в её душу? Зачем, если его никто не звал, не просил, не ждал?
– Извини меня, – сказал Габриэль, в его голосе прозвучала тихая печаль и раскаяние. Он понимал как глупо всё это выглядит для неё – ещё глупее, чем для него, и поторопился уже скрыться за ширмой, когда Магда вдруг тихо сказала:
– Я не больна.
Это было что-то новое, совершенно неожиданное. Габриэль даже решил, что ослышался:
– Прости?
– Я не больна, – повторила Магда и вдруг села на постели. Она была одета в привычное одеяние Дознания, совсем не в лазаретную сорочку, но это Габриэль ещё бы мог объяснить – в конце концов, хандрить в сером бесформенном платье, не отделявшимся ни для мужчин, ни для женщин, было удручающе. Но вот её слова…
– Ты хочешь сказать, что чувствуешь себя лучше? – уточнил Габриэль, надеясь, что понял верно, но в горле сжался комок – что-то явно не складывалось.
– Я хочу сказать, что скрываюсь тут, – Магда подняла на него глаза, опухшие, красные, печальные. – И я не должна была тебе этого говорить.
Что верно, то верно. Филиппо явно не пришёл бы в восторг, прознав, что Магда раскрыла уже не её собственный, а их общий секрет.
– Тебе угрожает опасность? – Габриэль не знал как реагировать. Не вытаскивать же её в коридор с криком, что она только койку занимает? Магда бы так не поступила. Да и работу свою она любила, впрочем, не сколько работу, сколько Верховного. Но любила же! И отсиживаться без него? Нет, на неё не похоже. – Я могу тебе помочь?
– Я не знаю, – честно ответила Магда, – помочь мне ты не можешь. Да и рассказать придётся слишком много, а я не хочу, веришь? А я уже не должна была ничего тебе говорить.
– Ты и не сказала, – твёрдо ответил Габриэль, – я никому не скажу, что ты…здорова. У тебя ведь была причина так поступить?
Магда кивнула.
– Это связано с твоей безопасностью?
Магда покачала головой:
– Если бы я была в опасности, то я бы не отсиживалась. Сам Пресветлый не запер бы меня здесь! Если бы мне угрожала опасность, я бы боролась.
Габриэль тактично промолчал. Он скептически отнёсся к её настрою, но не стал говорить об этом: в конце концов, что он мог сказать Магде? Напомнить, что никогда опасность ей и не угрожала? Или сказать, что она в Святом Городе, за спинами Дознания и самого Верховного? Да Магда и не знала, по мнению Габриэля, что такое опасность, и говорить о том, как бы она поступила, будь над её головой реальная угроза – она явно не могла.
Но зачем была бы эта отповедь? Магде было плохо, ей требовалась помощь, сочувствие, может быть, совет, и он, со своим ехидным напоминанием, был бы неуместен в целом, как личность.
Да и Магда бы не оценила и оттолкнула его. А у неё ведь было странное доверие. Может быть, именно в Габриэле она увидела опору? Может быть, решила, что он безопасен и тактичен… этого он не знал.
Но говоря откровенно, этого не знала и сама Магда. Она понимала, что совершает очередную ошибку, разговаривая столь откровенно с Габриэлем. Да, она не планировала говорить ему о причинах своего упадка, о страшных подозрениях, которые должна была переступить или которые должна была обнародовать, но сам факт того, что она призналась в отсутствие болезни… для Магды это значило много и почему же, почему она сказала столь открыто об этом ему?
Ответа у неё не было.
– Тогда что такое? – спросил Габриэль, – что?
– У меня смятение, – ответила она. – Много смятения.
Габриэль вздохнул. Он устал стоять у её кровати, и Магда, почувствовав это, указала ему на край, позволяя сесть. Он кивнул, сел и сказал:
– Эти смятения обоснованы?
– Какие-то да…какие-то нет, – ответила Магда. Она больше не плакала, говорила тихо.
Габриэль понимал, что для того, чтобы ответить честно, дать какой-то совет, нужно было знать больше. Но как не спугнуть хрупкое доверие?
– Ты можешь со мной поделиться? – спросил настоятель, – я ведь совсем ничего не знаю. Вижу только то, что ты встревожена и несчастна.