За обедом Филиппо нарочно задержался, чтобы место осталось только у Альке, к которому садились от безысходности. Альке, у которого не было друзей, которого шпыняли, хоть и не гнали, но не пускали очень уж близко в круг, был рад такой возвышенной компании и уже к концу обеда Филиппо полностью владел его вниманием и выяснил, что Альке сегодня дежурный. Нет, это означало, что дежурить будет кто-то ещё из нормальных дознавателей, поскольку Альке надо было перестраховывать и это было нормально. Но зато это означало, что с ним можно поговорить и превратить в любую удобную фигуру.
Ну, в силу имеющихся возможностей этой фигуры, конечно.
Пока Филиппо разбирался во внутреннем и окружающем его мире, по-новому смотря на привычных людей, у Магды было счастье, смешанное со стыдом. Верховный столько всего ей поручал! А она, не особенно разбираясь, потянет или нет, разберётся или нет, да и вообще – имеет ли это ту самую пользу, о которой Бартоломью обмолвился, принимала на себя всё.
Отчёт за прошедший квартал? Да, она напишет, и неважно, что Бартоломью попросил её при этом поправить пару цифр – ей не сложно, а ему виднее, к тому же, Магда знала, что виновата перед ним, ведь допустила мысль о том, что он предал Город! А он о нём заботится.
Выборку статей про действия Чёрного креста? Ну так это очевидно – Бартоломью нужно знать всё о своих врагах, и нет, Магде не нужна помощь, она сама справится, и сделает это для Бартоломью.
Словом, Магда чувствовала себя полезной, закрывала внутреннюю вину перед Бартоломью и была с ним рядом – большего она не хотела, больше и не искала. Впрочем, лишь один раз она удивилась: Бартоломью попросил Элрика передать приказы об усилении контроля за узниками на Острове, Магде, но перед тем в Канцелярии переделать на её подпись, а не его.
По факту, в этих приказах узники – в том числе и недавно поступившие вроде Юстаса и бывшего Главы Городской Стражи Борко, получали ужесточение режимов и лишались немногочисленных привилегий, которые в мире свободном и привилегиями-то не были. Ну как можно было считать привилегией возможность добавить в блюдо соль или открыть окно? Или пройтись десять минут на природе? но блюда на Острове скудны и построены на высчете питательных веществ, о вкусе и внешнем виде никто, разумеется, не заботился. Факт того, что часть назначенного в котёл для узников всё равно исчезает в тех или иных карманах, не затрагиваем.
А окно? Когда духота, когда в камере темно и душно, пахнет потом, гнилью и плесенью – ветерок из коридора, редкий, да хоть бы и самый промозглый да колючий – это же избавление!
А возможность размять ноги, оторвавшись от тяжёлой работы каменщика или тяж ёлой и вредной работы красильщика?
И все эти привилегии следовало перечеркнуть приказом. Приказом, за подписью Всадника Магды.
– Но почему я? – изумилась Магда, когда Бартоломью отдал такое распоряжение. – Разве я могу подписывать столь важные бумаги?
– А почему бы и нет? Раз ты Всадник, ты выбрана Городом и ведёшь дела от его имени, – Бартоломью искренне изумился её вопросу. – Это, конечно, ответственность, но это ещё и честь. И возможности. И, не скрою, власть, да, она самая.
– Но это бумаги для Острова, – Магда пыталась скрыть своё смущение и откровенный страх. Нет, она подписывала бумаги и до этого, просто никогда бумаги не касались приказов, а были письмами или приглашениями, или даже уведомлениями, или рапортами… а тут – Остров! Приказы. Было от чего взволноваться.
– И что? – поинтересовался Бартоломью. – Это что-то меняет?
У него был свой расчёт. Он понимал, что приказ такого рода – это глумление и жестокость над теми, кого судьба и без того уже завела на Остров. Но он опасался того, что Остров, если сохранять все привилегии и дальше, просто не вместит в себя в скором времени всех, кого надлежит туда отправить. И приказ о лишении узников мелких радостей был одним из многих, маленьких этапов, итогом которых стало бы то, что на Острове назвали бы истреблением, а сам Бартоломью про себя именовал как «уплотнение», не особенно вдаваясь в то, что термин немного расходится с реальным положением дел. И, конечно, приказы такого рода оставались бы и в истории, и в памяти. Ровно как и лицо, их подписавшее, то есть, одобрившее. Да, может быть приказ и был сочинён кем-то из неумных и рьяных исполнителей, но какое это имеет значение, если имя исполнителя никогда не сохраняется, а остаётся лишь тот, кто приказ утвердил?