Бартоломью не хотел смешивать своё имя с чем-то подобным. Ему требовалось начать с чистого и значимого, а все малозначительные, необходимые и неприятные этапы надо было оставить за кем-то другим.
Например, за Магдой.
Нет, знающие люди, конечно, поняли бы, что за спиной Магды стоит совершенно другой человек и даже без труда могли бы назвать имя этого самого человека. Но сколько их было, знающих людей? И потом, кто стал бы вмешиваться ради каких-то Островитян? Преступников, по сути?
Работы у Магды стало значительно больше, и она даже малодушно хотела уже пожаловаться самому Бартоломью, но остановил внутренний стыд – он ей доверяет, она Всадник, и, самое главное, на ней великий грех: недоверие к нему! Недоверие к человеку, который спас её, помнил её первую, неудачную жизнь под ненавистным именем Марианны, который принял её, хотя она и не показывала высоких способностей и всячески защищал…
И всякое желание уклониться от дополнительных поручений пропадало. Хотелось угодить, хотелось сделать больше, показать, что Бартоломью может ей доверять полностью – в этом Магда видела искупление своей вины и в этом вареве закипало отвращение к Филиппо, росло с каждым днём, множилось, разрасталось чёрными ветвями.
Она пока ничего не предпринимала, была занята, но мысль о том, что Филиппо заставил её пережить несколько тяжёлых часов, не отпускала. Да, его вины, строго говоря, не было. Он не говорил однозначно, что Бартоломью имеет тёмные дела, да и с кем? С Чёрным Крестом! Он допускал с самого начала, что они не так поняли, не так истолковали, да или ещё проще – чего-то не знают. Но нужно было кого-то винить и винить Филиппо было приятнее, чем одну себя.
– У тебя какие-то сомнения? – Бартоломью заметил, что Магда замерла над папкой с готовыми приказами, которые должна была сама же и согласовать. Отмена привилегий. Отмена последних ниточек к человечности для узников. Когда-то Город Святого Престола проповедовал, что узники – какими бы преступниками они не были, всё равно остаются людьми, у них есть семьи, страхи, права…
Служба там была своего рода проклятием и наказанием, а уж доживать (а попробуй вернуться!) там последние дни – и вовсе ужасно и бесчеловечно. Тут невольно дёрнется рука, знающая, карающая и вроде бы твёрдая.
– Как-то неожиданно, – смущённо призналась Магда. Она знала что подпишет. Не колебалась даже, знала. Просто вдруг захотела понять почему вдруг вообще всплыл этот приказ, откуда?
И к чему ведёт?
– Они там не на отдыхе, – объяснил Бартоломью, – какие привилегии врагам Города Святого Престола? Они хотели разрушить нас, плели заговоры, готовили перевороты, указывали пути врагам или подходили к своим обязанностям с такой безответственностью, что это стало преступлением. Уж не жалеешь ли ты их?
– Пресветлый говорил о милосердии к своим убийцам, – тихо обронила Магда и притворилась, что изучает страницы на предмет правильности написания имён. Почему-то ей было тяжело смотреть в глаза Бартоломью, она боялась, что заявив такое малодушие, она заслужит его презрение и больше ничего.
– У тебя всё ещё доброе сердце, – в голосе Бартоломью вроде бы не звучало разочарования, но Магда всё равно не сразу посмела взглянуть на него, – и ты права. Но мы должны учитывать обстоятельства. А они изменились. У Пресветлого, да будет память его вечна, из имущества был простой серый плащ, дорожный мешок, пара сандалий и кусок хлеба для путников. У него не было Города Святого Престола. Не было стен и дворов, не было нашего уюта! Когда он шёл, за ним следовали ученики, ну ещё и враги. И всё было просто. Его встречали восторгом или отчуждением, презрением или глотком воды. Но у него не было толпы паломников и культистов, которые извратили его веру и каждое слово. У него не было необходимости создавать целое Дознание, чтобы потом искать кто и где виноват, кто связался с врагом и кто выдал рукопись тому, кто осквернит её. Всё было иначе. И милосердие было другим.
Магда смотрела на Бартоломью. Он был явно уставшим, и ей впервые пришло в голову, что она толком даже не знает над чем именно он сейчас работает. Но воодушевление не покинуло его речей, искренняя вера в правоту делала каждое его слово весомым.
– Милосердие было другим, – повторил Бартоломью, – сейчас мы его изменили под гнётом обстоятельств. Мы даём им шанс обдумать свои грехи, очистить свою душу и принести пользу Городу, который они хотели низвергнуть в хаос и преступность. Это благо! Мы не казним их. Мы даём им возможность жить и думать, переосмысливать и постигать. Содержать всех этих людей довольно хлопотно и дорого, казнить их было бы быстрее и проще, но разве мы так поступаем? Нет! Мы даём им жизнь, полную времени для искупающего труда и размышлений, для покаяний. И если кто-то умирает там, такое бывает, не спорю, он идёт к Пресветлому уже очищенный от какой-то части своего греха, ведь часть жизни он посвятил на муки и труд. Заслуженные муки и труд, но всё же – это ему зачтётся.