Они говорили вместе, но говорили о разном. Пока Бартоломью произносил свою клятву, Гасион рёк свою:
– В обмен на помощь этому сыну света, заблуждений и службы, я получу Чашу Грааля в пользование, временное пользование и распоряжусь ею по своему усмотрению, надлежу, убеждению.
У обоих были лазейки. Оба знали это. Оба надеялись, что смогут, когда придёт время, перезаключить соглашение. Кровь смешалась на их ладонях.
– Старвис…– Гасион склонил голову, – когда ты пришёл к нам впервые, мы хотели тебя убить, но подумали, что нам ни к чему ссориться с достойными сынами.
Бартоломью отнял руку, замаранную его кровью и кровью врага Города. Хотелось отереться, уничтожить сам след, сам порез, чтобы не было никакого свидетельства, чтобы не было этого заключённого соглашения. Конечно, оно не значит много. Тем более, оно не значит для Бартоломью – это не его убеждение, и клятва на крови для него всего лишь архаизм. Но сам факт того, что это соглашение всё же есть, его не радовал.
– У тебя весьма хорошее настроение, – заметил Бартоломью, – рад нашему договору?
– Я всегда рад друзьям, – ответил Гасион, – да и пока тебя ждал, поверь, время прошло незаметно. Эти края иногда подбрасывают как из ниоткуда настоящие ценности.
– Это какие? – Бартоломью нахмурился. Хорошее настроение Гасиона его настораживало.
– Здесь много красавиц, – Гасион и правда пришёл в хорошее расположение духа, – с одной из них я скоротал время.
Бартоломью выдохнул с облегчением: тьфу ты! А он уже напридумывал себе невесть что. Впрочем, как тут себя винить, если говоришь с одним из непредсказуемых людей этого проклятого времени?
– Ну, желаю хорошей ночи, вернее, её остатка, – Бартоломью заметил, что время неуклонно играет против него, этот разговор занял больше времени, чем он рассчитывал. Да и выбраться в этот раз из Города было сложно – стража всё крутилась рядом, балагурила, пытаясь не заснуть на постах, оно, конечно, правильно, но ему-то надо было проскользнуть!
– Ночь уже не вернуть, она уходит, – Гасион оставался верен себе, ему некуда было спешить, – впрочем, всё возвращается, всегда возвращается.
***
Бартоломью поспешил назад вовремя, но всё равно опоздал: воистину, этой ночью стражники Города Святого Престола были против него! Они снова мешались, мелькали, не могли приткнуться и пришлось выжидать, терять время. А всё уже приходило в оживление, правда, оживление это было связано не сколько с утром, а сколько с тем, что ещё не пролилось вестью на улицы Города, но в стенах резиденции Престола, уже шелестело.
Магде вообще показалось, что она только-только глаза прикрыла, как вдруг – стук в дверь, яростный, панический крик:
– Всадник! Всадник Магда!
С таким криком придут явно не погоду спрашивать, и не время, так что Магда, отбросив всё своё нытьё на потом, вскочила и рванула в коридор. Тут уже было людно, кто-то нёсся, но Магда не могла сообразить – куда? И только последовав за потоком дознавателей, вклинившись в него, пробившись через ряды их – её пропустили, распознав в сонном растрёпе, ведь она была Всадником! – только тогда стало ясно в чём дело.
– Горячка, – тихо объяснил Филиппо. Он был уже тут, у самой постели Володыки. Были тут и служители, и прежде всего – Настоятели. Но Магда не смотрела на них. Она смотрела на Володыку, на лбу которого лежала прохладительная повязка, которая не могла принести ему облегчения, ведь жар его шёл изнутри, свидетельствуя яснее любых слов, о том, что конец близок.
Твёрдые руки лекарей прижимали повязку, протягивали пить, но губы Володыки не слушались, жизнь стремительно покидала его…
– Сердечная болезнь, – тихо передалось по рядам, – боюсь, он не увидит вечера.
Болезнь! Володыка был стар, разумеется, и недавняя попытка предполагаемого отравления нанесла ему вред, но всё же видеть его ослабленным, умирающим?
Лекари, обретшие власть над комнатой, погнали всех лишних прочь.
– Ему душно, понимаете? – бунтовали они, выпихивая одинаково и служителей, и дознавателей. Все осели в коридоре, осознавая. Магда забилась в какой-то угол. Филиппо поддержал её.