– Бартоломью нет, – заметил он тихо, чтобы слышала только она.
Магда оглядела собравшихся безумным взглядом. Не может быть! А что, если тот подлец его убил? А она сидит здесь?!
– Ужасно, да? – Габриэль оказался рядом совсем некстати. Опечаленный, сбитый с толку, смешно всклокоченный от сна. – Ему стало дурно четверть часа назад, он крепился. Я зашёл проведать его, и…
Магда с трудом собирала в общий смысл его слова. Тревожное состояние оплело её уродливой липкой паутиной, не давая продохнуть. В момент, когда всё было потеряно, когда отчаяние, бессонница и тяжесть мыслей уже почти захватили её, родной, любимый и самый страшный одновременно голос тревожно велел:
– Расступись! Ну? Сейчас же!
– Туда нельзя! – вступился Габриэль, но Бартоломью, а это он, он! – вышагивал по коридору, обращая на себя внимание своей мрачной уверенностью и тревогой.
– Пошёл прочь, – Бартоломью легко отодвинул его в сторону и, даже не заметив больше ни от кого сопротивления, вошёл к Володыке.
Глава 35. Смерть Володыки
Бартоломью казалось, что он готов. Он должен был быть готов. В конце концов, Гасион ему говорил уже почти открыто о том, что готовится непоправимое, так почему же по всему его телу прошла тень дрожи? Почему дрогнули руки, привычные к тяжести бумаг и решений? Почему в глазах стало как-то неприятно сухо… Володыка! Когда-то красивый символ, гордый символ Великого Города Святого Престола – о, как он сейчас был ничтожен, слаб и терялся даже среди своих же подушек и покрывал. Может быть от того и дрогнули руки, да в глазах неприятно стало да сухо? Вспомнилось, что все люди смертны, все люди стареют и он, Бартоломью, который перехитрил, кажется, всех, и совсем скоро займёт всю власть в Городе и вернёт, наконец, его величие, тоже. Получается, и он будет также слаб и ничтожен. И он будет утопать, теряться в своих подушках? Бартоломью казалось, что он готов, он должен был быть готов, но близость чужой смерти внезапно и неприятно напомнила ему о собственной уязвимости. Кто он, по сути? Человек. И всегда будет человеком. – Ты пришёл… – Володыка повернул голову, желая увидеть нарушителя последних своих минут. Нет, удивления в нём не было. – Я хотел, хотел, чтобы ты пришёл. – Я знаю, Володыка, – Бартоломью приблизился. Вблизи он мог разглядеть как кожа Володыка, его лицо, когда-то просветлённое, словно напитанное бременем мудрости, стало желтоватым, неестественным. Что ж, Чёрный Крест знал своё дело. – Я всегда знал чего ты хочешь. Это было правдой. Володыка помнил и свои мечтания. Ему хотелось, чтобы Город Святого Престола перестал быть красивым символом для паломников, чтобы к нему вернулась власть, чтобы знать, короли и империи всё ещё искали одобрения и боялись приговора Володыки. Так было давно, и так всё рухнуло, потому что Володыки и Верховные, занимавшие посты в Городе, были слишком уж человечны и любили подарки и власть не меньше тех же королей и империй. Так и закончилось величие. Нельзя уважать и бояться то, что можно купить. – Что будет дальше? – спросил Володыка. Его голос был слабым, но лекари старались на славу, и последние минуты, что ему оставались, он мог ещё говорить, и говорить связно. Пусть тихо, но разумно! Дальше? Бартоломью боялся того самого «дальше». В этом «дальше» существовал Гасион, и он был в долгу перед ним и перед Чёрным Крестом. Надо было решить с ними, с Чашей, с властью, навести порядок, и тогда… всю знать, все знатные семейства, что годами твердили когда и что проводить, кого звать, а кого нет, кого кормить и перед кем лебезить – прочь из Города. Нового Города. Потом возвращение прежнего порядка. Прежнего, который был ещё в первых чертах Города. Всех торговцев, что запятнали себя – прочь. Всех чужаков, что молятся кому-то другому, кроме Пресветлого – прочь. Здесь должны жить те, кто служит Пресветлому, кто помогает обрести веру и борется с многоликим злом. А дальше призыв… призыв тем, кто верит Пресветлому. Призыв явиться, покаяться за неправедные поступки и поступки вопреки воле Пресветлого. Бартоломью уже почти видел это. Толпы, да, толпы. Поначалу покаяние станет чем-то новым, модным. Людям приедается шум, а шума в последние десятилетия много. Они потянутся за смыслом, пожелают обрести просветления, а здесь окажется, что просветление ещё надо заслужить, и теперь Город решает чья душа достаточно свободна, чтобы быть среди тех немногих, кому будет позволено существовать. Как этого добиться? Гасион сказал однажды, что страхом. Сказал, что Город и Чёрный Крест надо объединить, что Малзус и Пресветлый не могут друг без друга. Что ж, теперь Бартоломью не кажется, что это безумие. Может быть, это то спасение? – Дальше будет жизнь, а ещё слава, наша слава, – сказал Бартоломью. Он взвешивал ответ, знал, что не имеет права ошибиться. Конечно, Володыка уже умирает, но никто не помешает ему сейчас приказать что-нибудь нелепое и бредовое, что потом испортит Бартоломью всё. Слава! Та слава, которую уже забыли. Город Святого Престола – это знак, символ, просто красивый жест среди прочих городов, диковинка. – Не забудь служение Пресветлому, – голос Володыки стали ещё тише. Силы покидали его. Он упорно хотел жить, сопротивляться, но не было в нём уже мятежного духа и молодости, время его угасало и сам он уходил из подлунного мира, быть может жалея о том, что не увидит того, что грядёт, а быть может и радуясь тому, что не увидит того, что грядёт. Ведь он знал Бартоломью! Знал его характер, амбиции, и помнил, что сам Верховный, тот самый, который так странно был убит, не доверял до конца своему же первому последователю. Как он про него говорил, этот старый друг? Как о чудовище, о фанатике, который, кажется, полагает себя истинно правым и самым верным. Бартоломью, впрочем, даже побелел от тихого бешенства. – Я, Володыка, всегда служу Пресветлому, и все мои слова. все мои поступки направлены на то, чтобы возродить его величие. Володыка вздохнул. Величие. Величие Бога в том, что он бог. Ему не нужны кровавые знамёна в его честь, жертвы и золото. Ему нужна вера и хорошие поступки во имя его. А всё остальное нужно людям, и только людям. Но разве сам Володыка не был молод? Разве сам не хотел того, что хотел Бартоломью? У него не достало сил, понимания как прийти к этому, а этому достанет и об одном стоит молиться – чтобы Город Святого Престола не утонул в крови. *** – Неужели Володыка умрёт? – Он уже стар. – И столько перенёс. – Кто будет вместо него? – Надеюсь, что Габриэль. Он очень хорош собой. – Он молод! – Джиованни стар и почти безумен. – Тише! Он же здесь… Шёпоты были тихими, но они были. Кажется, люди, собравшиеся здесь, не понимали, что присутствуют при настоящей трагедии, которой и является смерть. Они уже считали Володыку мёртвым и думали о будущем. Для умных людей это было бы разумно, но умные люди не шепчут так и думают о будущем заранее. И уж явно не обсуждают одного из настоятелей Служения тут же, при нём. Да, у Джиованни как всегда пришибленный, потерянный вид, но это же не значит, что он глух? Когда-то, Магда даже сама помнила, он был весьма и весьма серьёзен в речах. Правда, потом стал заговариваться, бродить по ночам и путать имена, но разве это говорило о том, что его следует гнать со счетов? Володыка оставил его одним из трёх настоятелей, то есть, прямых продолжателей своего дела, а это значило, что он видел и ценил его. Пытаясь отвлечься от собственных мыслей, Магда задумалась о будущем и о новом Володыке. Да, сейчас Володыка ещё жив, но всё ведь уже ясно? и Магда не дитя, чтобы от самой себя таить мысли о том, что всё может обойтись. Даже если сейчас какое-то чудо и спасёт Володыку от смерти, она уже давно за его плечом, и это значит две вещи. Первая – в резиденции слишком много глупцов. Вон, стоят, обсуждают. И самое главное, намешались же все! И служители, и дознаватели – сбились в кружок, думают, кто ж будет следующим, наплевав, а может быть надеясь спровоцировать одного из потенциальных кандидатов. Вторая вещь – кандидатов трое, да. Но если подумать? Симона – женщина. Робкая, добродетельная, даже сейчас она молится, игнорируя смешки и перешёптывания. Конечно, она всё прекрасно понимает – в Городе женщина не может быть Володыкой. Ровно как и Верховным. Строго говоря, ещё какие-то тридцать лет назад женщина и Настоятелем быть не могла, как и Всадником, но времена меняются, и вот она – Симона-настоятель Служения, тому доказательство. Как и Магда-всадник Дознания. Но до следующей ступени ещё лет тридцать. А может и больше. И потом, захотела бы сама Симона такой себе участи? Едва ли. Она слишком добра и слишком милосердна. Она робка и не умеет вести переговоры и отличаться красноречием. Джиованни, хоть глупцы и заметили громко, что показало даже Магде и их глупость, и грубость, а заметили верно. Он как не в себе. Бормочет, стоит, мнётся с растерянной улыбкой, такой виноватенько-жалкой. Володыка ли это? Остаётся Габриэль. Он молод, верно, очень молод. Но разве это может быть серьёзным препятствием? Магда помнила из истории, что однажды Володыкой был назначен ребёнок, как самый чистый отрок и последователь Пресветлого. Десятилетн