дыку? – Делать хорошие дела, – сказал Бартоломью, – вы боитесь? Это правильно. Это значит, что Володыка сделал правильный выбор. Ведь только глупей обрадуется тому, что свалится на его плечи. – Я не хочу… – сказал Габриэль тихо, – я этого не хочу. – Но вы не отречётесь? – уточнил Бартоломью. – Не отречётесь, знаю. Вы не для того скрывали свою сестру и строили карьеру, чтобы сейчас бежать. В начале всегда бывает страшно. И это хорошо. Вы живой человек, мой друг. Упоминание сестры, внезапная поддержка и ещё более внезапное назначение – всё перепуталось в мыслях Габриэля, и он совершенно заметался. – Что же мне делать? Они не признают меня! не поверят! Я подведу… я подведу. Он боялся подвести. Боялся не оправдать той ответственности, что должна была уже скоро упасть на его плечи, и это означало, что Бартоломью выпадал уникальный шанс. он верно рассчитал время. – Мой друг, ты же не думаешь, что я тебя покину? – Бартоломью заговорил мягко и тихо. – Я, как и ты, верный слуга Пресветлого и Города Святого Престола. Как и ты, я посвятил свою жизнь ему. Как и ты, я начинал с малого. Как и ты – я нуждался в поддержке и нуждаюсь в ней по сей день. Верховный и Володыка – это две основы, на который стоит весь Город, это опора для всего, что может быть надеждой для тех, кто верит Пресветлому. Сейчас, когда вокруг нас Чёрные Кресты, когда у нас происходит то одна смерть, то другая, и доверие к нам падает, мы должны быть едины. Это значит, что мы с тобой должны быть заодно. Скажи, мой друг, ты готов помочь мне? Ты со мной заодно? Во имя Города. Во имя Пресветлого! Как он мог бы отказать? Он – ещё мальчик по сравнению с Бартоломью, талантливый знаток всех молитвенников Пресветлого и его последователей, он не был политиком и сейчас растерялся. Как мог он отвергнуть его помощь, завёрнутую во множество покрывал из красивых слов? – Да, заодно! Заодно! – Габриэль благодарно взглянул на Бартоломью, угадывая в нём защиту и опору для самого себя. Это было удобно, это было чудом – кто-то готов был взяться за него, помочь, подсказать, спасти! – Наши враги повсюду, – продолжал Бартоломью, – и прежде всего, они попытаются разбить нас. Наше доверие должно быть нерушимо. Ты понял? Он понял и поспешил подтвердить это. Сейчас, впрочем, Габриэль подтвердил бы и то, что вся планета квадратная, если бы это помогло бы ему разделить новое неожиданное бремя. – И мы должны быть вместе, и помнить об этом, – наставлял Бартоломью. – Тогда и только тогда мы сможем победить всех наших врагов. Я скажу тебе, как Володыке, скажу то, что говорил ему, и, знаешь что? Я даже получил его одобрение! Лицо Габриэля просветлело. – Что же это? – с волнением спросил он. Володыка был ещё жив, но его время заканчивалось. Но раз Володыка одобрил! Габриэль не позволит себе сойти с уже начертанного, выбранного курса и продолжит его дело! да, продолжит. Дышать стало сразу как-то легче. – Я задумал вернуть городу его величие. Как в старые времена. Город был важен, он не был символом для туристов, он был центром, куда приезжали за помощью и поддержкой, за справедливостью и судом. Речи прохватили Габриэля где-то под сердцем. Он посмотрел на Бартоломью так, как посмотрел бы на самого Володыку. Он слышал, что Бартоломью бывает жесток и даже как-то неумолим, но простил ему, ведь оказывается, его вела вера в Город! – И мне нужна твоя помощь, – печально подтвердил Бартоломью, – мне придётся просить тебя о помощи, добавлять тебе новые беды. Габриэль покачал головой. Какие беды?! Что они значили, если цель их была святая? – Я помогу, мы станем едины, – пообещал Габриэль, словно имел уже на это право, и протянул Бартоломью руку. В его лице было восхищение, смешанное с ужасом, любопытство, печаль… он переживал сейчас слишком многое: утрату Володыки, что почти свершилась, резкое возвышение, страх, открытие будущего, полученные надежды. От него едва ли можно было много требовать, и Бартоломью не требовал. Он пожал протянутую руку и Габриэль пошёл прочь. Остановился он сам. Беспомощно обернулся на Бартоломью: – Как же мне объявить это? – спросил он свистящим шёпотом. Большего ужаса и представить себе было сложно! Как они все посмотрят на него? Как на лжеца? Как на юнца? Наглеца? Поверят ли они ему? Пойдут ли за ним? он не представлял. И ещё – ему ведь придётся обратиться к Городу. Объявить им последнюю волю Володыки. И ещё нужно объявить об этом всей той части мира, что верит в Пресветлого и регулярно поддерживает либо навещает. И как же ему выйти перед всеми? Как объявить? И как не разочаровать в себе? Чего они станут от него ждать? Защиты, мудрости, справедливости. Готов ли он? Паника поднялась в его желудке, перекувырнулась, вызывая приступ тошноты, запульсировала в горле. Как сложно оказалось возвышение! Как страшно. – Друг мой, – спокойно сказал Бартоломью, наблюдая за его меняющимся, побледнелым лицом, – неужели ты думаешь, что я тебе не помогу и в этом? я сам объявлю тебя! объявлю и поддержу. Бартоломью не лгал. Он и сам рассчитывал на то, чтобы поддержать Габриэля, заручиться поддержкой которого оказалось проще, чем отрезать кусок хлеба: так тот был испуган новой ролью и волей Володыки, озвученную им в тяжелых муках, агония снова подступала, и на этот раз была уже последней. Бартоломью понял это по забегавшим лекарям, и остался с ними дожидаться. *** – Посмотри на него, – заметил Филиппо, когда Габриэль, чуть пошатываясь, появился в коридоре. Но все итак уже смотрели. Весь вид его, вся бледность приковали к себе внимание всех, кто ещё бродил, сидел или шептался в коридоре. Одни искали в его лице ответ на вопрос: кто теперь Володыка? Он или не он? Другие пытались пробиться через переживание и понять – жив ли ещё Володыка? – Ну как там? – спросили наконец его. Габриэль не Бартоломью, у него можно было выдрать информацию. – Молитесь со мной! – призвал Габриэль и сам рухнул на колени посреди коридора. Его губы зашептали молитву. Кто-то покорился, и дознаватели, и служители, а кто-то остался стоять. – Молитвой тут уже не поможешь, – оценил Филиппо, – Пресветлый заберёт его. Он обращался к Магде, за которую ощущал большую ответственность. Магда сейчас же колебалась. Она не хотела молиться и хотела. Она понимала, что это не поможет, но боялась, что кто-то может расценить её промедление как неуважение к Володыке. – Ты не обязана если не хочешь, – сказал Филиппо, – всё, что тебя касается, про тебя уже было сказано. – Что? – не поняла Магда. – Тебя уже много раз обсудили. За молодость, за красоту, за то, что ты стала Всадником такой молодой, за то, что любишь Бартоломью. Это не секрет. Это видно. Магда вспыхнула, но тут же овладела собой. – Мне нет дела до сплетен, – сказала она дрожащим голосом. – Тогда не трать время на то, чтобы ползать на коленях по коридору. Здесь это уже не поможет, – предложил Филиппо. – Лучше скажи, как думаешь, что будет дальше? какой из Габриэля будет Володыка? Магда не знала. Она пыталась быть проницательной, и Габриэль по человеческим качествам, умению находить слова поддержки, ей, в общем-то, нравился. Но помнила она и другое: у него есть сестра. Нет, дело даже не в том, что она оказалась в культе Красных Плащей, это бывает! В конце концов, это даже не преступление. Проблема в том, что Габриэль сумел это скрывать. То есть, он лгал ради своего благополучия. Конечно, редко какой человек не умеет этого делать, но почему-то Магду это коробило – видеть Володыку таким человеком, который умеет лгать в анкете и скрывать родственником, что считает позором, ей не хотелось. Но опять же, из кого выбирать? – Он будет глиной, – сказала, наконец, Магда. Она знала что это правда. Она понимала, куда уходит власть в эти минуты. Любя Бартоломью, она не могла не замечать, что у него очень сильная воля и прекрасное умение так или иначе прогибать под себя обстоятельства. – Пожалуй…– согласился Филиппо. Развить предположение им не довелось. Дверь распахнулась, являя Бартоломью. По его лицу всё уже стало ясно. Задолго до слов очертилось свершившееся, но он всё равно сказал: – Володыка скончался, друзья. Скорбите со мной, он с Пресветлым!