Согер, Балек и Кардо переглядывались, но хранили молчание. Не спорили, обдумывали слова. Уже хороший знак.
– Скажу вам честно, друзья, – Бартоломью вздохнул, расчётливый это был вздох, чтобы не думали, что это ему очень уж легко даётся. – Да, скажу то, что думаю. Я в ужасе. Да, в ужасе.
Немота напала на всех собравшихся. Бартоломью? В ужасе? Пресветлый, слышишь ли ты это?!
– Я не знаю, что будет. Но я знаю, что мы должны отстоять Город и сделать его сильным. Я не знаю, как Габриэль примет на себя эту ношу, но я буду тем, кто поможет ему.
Габриэль поднял глаза на Бартоломью. Да, раньше он говорил об этом, но теперь, при всех? Как сильно зазвучали его обещания.
– Его назначил Володыка. Я буду Верховным, а он будет Володыкой. Мы будем хранить Город, и сделаем всё, чтобы наши враги не почуяли никакой смуты в наших рядах! Габриэль, я не знаю, как ты распорядишься своим долгом, но я верю в то, что прозрел в тебе Володыка. Я верю в то, что мы можем быть опорой для Города. Но вместе.
Это было как заклинание. Габриэль смутился, смялся и, конечно, тотчас вскочил, заверяя, что будет действовать на благо Города Святого Престола, во имя Престола и во имя Пресветлого! А большего от него и не требовалось.
– Вы должны знать, – Бартоломью обратился ко всем, – последние месяцы мы с Володыкой кое-что готовили… для всех. Для врагов, для последователей, что видят в нас только объект обязательного символа, а не веру, не мощь.
– Мы – мощь! – возразил Джиованни, ему нелегко давалось отступление, но под напором Бартоломью он смял всякое противление.
– Были мощью, – возразил Бартоломью. – Когда короли приезжали просить нашего совета, когда мы останавливали войны волей Володыки. Когда мы не запятнали себя дурнотой мнений, что нас легко купить золотом и дарами. Каждый из вас знает, что когда-то наш Город был башней, величиной, а не диковинкой туристов и редких паломников, настоящих паломников, а не тех, кому важно поставить галочку, мол, были в Городе Святого Престола!
– О чём речь? – Филиппо явно не нравились эти речи, но Магда поняла это только потому что хорошо уже его знала. Для других тон Филиппо едва ли показался подозрительным.
– О том, чтобы изгнать врагов. Вернуть их туда, где они и были, пока Город был велик. Вернуть всю прежнюю славу, – объяснил Бартоломью. – Мы хотели этого. Я и Володыка.
Он не лгал. Володыка и правда хотел этого, только не хватило у него средств и смелости. Но Бартоломью молод, силён и наглее. Ну а то, что никаких мер самим Володыкой не было принято, так это ещё ни о чём не говорит! В конце концов, сам Володыка им не ответит.
– Мы не успели. И не могли успеть. Но теперь если вы поддержите нас, наш Город, мы справимся. А для начала нужно единство.
– Как этого добиться? – спросил Филиппо. – Не единства, с этим понятно… величия?
– Истребив врагов, – коротко ответил Бартоломью, – изгнав всех неверных из Города. Изъяв всё, что было отнято у Города у тех, кто торгует от нашего имени прощением Пресветлого и благодатью. Мы покажем всем, что истинное прощение только в Городе. Только у нас.
– Но это же… кровь? – Габриэль, от которого никто не ждал ничего, поднял голову и спросил тихо, но все услышали.
Бартоломью не собирался считаться с такой мелочью, но понимал, что собравшиеся могут истолковать это дурным образом, на то они и собравшиеся.
– Это выбор. Их выбор. Кто захочет вернуться к чистому и истинному, того вы, Володыка, можете простить…
Бартоломью замолчал. Он ждал реакции, решения. Прежде всего, от знатных семейств. Для этого и было произнесено про «изъяв всё…» – эти люди должны были почувствовать наживу. Недаром они сохранили себе капиталы. Они и сами делали деньги на праздниках Города, но явно не считали себя теми, кто торгует чем-то от имени Города. Весьма самонадеянно. К тому же, все трое полагали, похоже, что без них Город растеряет всех союзников. Тоже глупо.
– Лично я против кандидатуры Габриэля ничего не имею, – сказал Согер, первым собравшись с мыслями. – Но я считаю, что по первому времени, по крайней мере, в силу молодости и неопытности, он будет прибегать к советникам.
Габриэль кивнул. Он и сам не представлял себя без совета. И нет, никто не спасал его. Впрочем, малодушие его от речей Бартоломью поугасло. Теперь даже было как-то горделиво признавать, что он спасёт Город. Не один, но ведь спасёт! Вернёт величие. Да, пусть дрожат руки, но он не один! У него много последователей! Советников!