Одни утверждают, что сидели не больше часа. Другие – аж до утра. Кто-то говорит о ссоре. Кто-то упрямится: ссоры не было, всё было тихо.
– Ещё б не тихо! Всех там запугали! – перешёптывания стен ползут на улицы, чтобы стать новыми слухами, вырасти в удивительные истории, в которых так мало истины, но так много народа.
– Ага, таких запугаешь! – но это уже не аргумент. В это не верится. Верится в страх, властвующий над всеми и в каждом.
А какой-нибудь иной мелковес с бездельем выйдет к народу, вроде бы по делам, стоит, лениво к стене прислонившись, словно он и не здесь. А сам нарочно на свету стоит, чтобы сразу разглядели кто он и что он – Дознание ли, Служение?
Теснится народ. Особенно ловкие и приметливые к нему жмутся и ластятся, угодничают:
– Чего там делается-то?
– А ты угости прежде, – смеётся мелковес, – а после спрашивай.
Пустяковое дело! угостить недолго! Что значат монеты, когда можно из первых рук вести получить? Слушать жадно, дыханье затаив, а потом и другим передать? А кто в таверне или кофейне притеснился, тоже послушает, и сам хозяин-трактирщик ещё угостит чем-то на свой счёт. И получает мелковес такое внимание, какого никогда уж, верно, не получит! Как тут не говорить?
– Виконт Лоран метит в Совет попасть! – утверждает мелковес. Кто-то в толпе охает, кто-то выражает сомнение. Первую реакцию мелковес пропускает спокойно, а вторая приводит его в ярость. – Да ты меня послушай! Кто в резиденции живёт? А? то-то же! и потом, ну сами посудите, с чего он так долго у нас торчит да всё около Верховного трётся? Ну? Сообразили? Думаете, укрыться ему негде от Чёрного Креста? Ан нет!
Ну да, логично. Бартоломью, правда, хохотал, когда Магда принесла ему эту весть с улиц, но логично же?!
Так и идёт шёпот. Три дня готовятся похороны Володыки и три дня улица живёт домыслами и слухами, сумятицей и сказками. Иные слухи безумнее других, и вот уже кто-то говорит, что Бартоломью вроде бы сам метит в Володыки…
– Оно ему на что? – возмущается кто-то поумнее. – Он и сам власть, да такая, что нынешний Володыка мальчик!
– Он и есть мальчик! – обиженно замечает очередной блестящий теоретик, которого не поддержали в блестящем предположении, что Бартоломью метит выше всех.
Город живёт суетой. Даже ночью кто-то ходит по улицам, стража окликает рьяно и живо, никогда не было такого:
– Кто таков? Куда идёшь?
Нет закона, запрещающего по Городу ходить, а стража тут как тут! Ну что за дело?
– Свободный человек! – огрызается тот или иной зубоскал на подобный окрик, и хмурится стража, не нравится ей такое обращение.
Все ждут чего-то, каких-то перемен, и три дня кажутся бесконечно долгими и тревожными.
В эти дни все сбивались с ног. Служение и Дознание сплотилось, стало неразрывным, перенимало обязанности друг друга. Да и чего уж там, сплетни друг друга! Обязанность размещать гостей, прибывших на прощание с Володыкой, была возложена на Служение, но тут и там можно было увидеть дознавателей, которые спешили помочь своим братьям и сёстрам. Или, например, обязанность по деловой переписке была возложена на Дознание, и что же?.. на некоторых письмах был почерк служителей!
Магда сбивалась с ног. Её нынешнее положение, положение Всадника, было, конечно, весьма и весьма соблазнительным в спокойные дни, но спокойных дней она уж и не помнила и теперь выматывалась, поскольку была нужна везде.
Не хватило мест для гостей, потому что знатный гость приволок всю семью, о чём не заявлялся? Ничего, нужно просто быстро перепоручить это кому-нибудь, или самой живо найти место, если под рукой никого нет. Кто-то прислал злую записку без подписи, обещавшую, что смерть Володыки – начало падения Города? Есть идиоты на свете, но нужно провести дознание. Кто принёс, кто передал, кто что видел.
Никто не видел, никто не передавал. Сама собою возникла! Значит, для острастки надо кого-нибудь наказать. Хоть бы плетьми!
Раньше она бы так не сделала. Теперь была зла и устала, так что попавшая под руку разносчица писем и газет получила пять ударов за глупость.