К тому же, он просчитывал теперь как разобраться со знатными семействами и с кого из двух оставшихся начать? С Кардо и Балеком ему тоже довелось встретиться уже в начале церемонии. Печальная траурная процессия несла тяжёлое ложе, последнее ложе Володыки, в людском море любопытных шумело, и Бартоломью торопился вниз, когда столкнулся и с другими двумя представителями знати Города.
Они, кажется, ждали. А может быть, это была и случайность. Во всяком случае, и Кардо, и Балек вздрогнули, точно не ожидали его встретить именно сейчас.
– Минутку, Верховный! – попросил Балек.
– Неуместно, – заметил Бартоломью, однако, остановился, – вам так не кажется?
Им не казалось. Люди ещё собирались, толпились, мерно гудели, обсуждая меж собой всё произошедшее и обмениваясь слухами.
– Мы только хотим сказать, что скорбим с вами, Верховный, – сказал Балек, – но, как бы ни была высока потеря, это не отменяет рутины. Мы хотим личной встречи по поводу возвращения наших… убытков.
– Назначьте нам час, – поддержал Кардо, – мы вложились, и вложились достаточно.
– Это же было ваше решение, нет? – Бартоломью почувствовал подступающее к горлу бешенство.
– Мы не хотим возвращения деньгами, но всё же хотим, чтобы Город отметил наши заслуги, – ответил Балек.
Что ж, всё было ясно. Этим поганцам, решившим, что в отсутствии Володыки, при новом приходе его, при перевоплощении, Город можно терзать и мучить. Они явно хотели или титулов, или земли. А может и без «или» – просто, того и другого, и можно без хлеба.
Логика их была проста и зла. Они вложились и до того вкладывались. Они не видели власти и считали, что власть держится ими.
Определенно, с этих поганцев следовало начать.
Пришлось, однако, пока уступить и назначить встречу. На церемонии прощания скандалы были ни к чему, как и задержки. Он нужен был там, а не здесь, в коридоре, с двумя торговцами из знати, которая решила собрать урожай.
Но выйдя на площадь, к людям, Бартоломью всё ещё обдумывал поведение этой троицы, от того некоторая часть его собственных движений была механической. Он склонял голову, прижимал руку к сердцу, наблюдал, ободрял и… думал, много думал.
И всё отчётливее понимал – ему нужен кто-то, с кем можно разделить полностью все истинные мысли и размышления, не опасаясь осуждения или ужаса. Настоящий соратник, иначе, на него одного легло слишком многое.
За этими размышлениями Бартоломью едва не пропустил начало речи Габриэля. Тот нервничал – ещё бы! – сегодня он представлял собою нового Володыку! И пусть его уже официально объявил сам Бартоломью, сославшись на то, что это было общим решением всего Совета Города Великого Престола, толпа ждала как проявит себя сам Габриэль.
Одетый в светлые одежды, он казался бледнее обычного, но тут ничего не поделаешь – Володыка всегда обряжается в светлое и золотое, ныне это постоянные цвета Габриэля!
Он говорил отчётливо, ясно, разделяя слова той самой нужной паузой, какая нужна для того, чтобы смысл каждого слова дошёл. Так учил его Бартоломью и Габриэль впитал эти уроки. Поприветствовав всех, засвидетельствовав всем свою благодарность за присутствие на столь скорбном событии, Габриэль и сам повторил, что был избран Советом как новый Володыка.
– Это честь и ответственность, которую я принимаю с большой гордостью, – возвестил Габриэль.
Официальное и ожидаемое было сказано, теперь нужно было обозначить главное: перемены грядут.
– Город Святого Престола нуждается в переменах, в укреплении своих сил, в истреблении своих врагов, как внешних, так и внутренних, чтобы никакая тень не касалась более ни стен Города, ни Святого Престола, ни Пресветлого…
После этих слов по толпе прошёл шепоток. Слова были новыми, произносил их молодой человек, и произносил без крика или истеричного убеждения, а холодно и взвешенно, и это означало, что он продумал все эти слова.
Про перемены и врагов было пока ещё неясно, особенно про врагов внутренних, но звучало многообещающе и вызывало любопытство.