Он был искренним, когда говорил о подвигах и деяниях Володыки. Приукрашенных, конечно, ради скорбного дня, но звучащих очень правдоподобно из уст Габриэля, с удовольствием верившего, что так оно и было. Привязанный к Володыке, видевший в нём своего наставника прежде, Габриэль нёс бесконечное тепло и нежность к нему.
Для Бартоломью это был и плюс, и минус одновременно. С одной стороны, у костной части общества это вызывало симпатию, и даже сейчас, во время церемонии зажжения последних прощальных свечей было видно, что более консервативный люд уже легко увидел в Габриэле продолжателя и Володыку – недаром они стали склонять головы перед ним, ставя свечи у последнего ложа прежнего Володыки.
Это было хорошо.
С другой стороны, если так будет продолжаться, то Бартоломью постоянно придётся преодолевать сопротивление Габриэля! Не хватало ещё, чтобы и он стал робким!
Нет, в себя Бартоломью верил, конечно, и надеялся одолеть сопротивление в таком случае, воззвать к разуму, но оно ему надо? Новые затраты сил! А у него и без того дел и забот хватает с лихвой.
Впрочем, может быть пока рано делать выводы? Габриэль сбит с толку, потерян и нуждается в защитнике. Таким защитником можно стать и уже тогда…
Но Бартоломью всё же не заходил далеко в своих мыслях. Праздновать победу преждевременно – это привилегия глупцов и безумцев, а ни к тем, ни к другим он себя не относил.
Церемония шла к завершению. Речь кончилась. Габриэль ещё раз поблагодарил всех пришедших простится с Володыкой и собрался покинуть толпу. В тот же момент, заранее подготовленная и проинструктированная группа из дознавателей и служения, из числа слабых, но мешающихся под ногами и от того требующих какого-нибудь занятия, переодетая в обычные городские одежды, сделала то, что должна была.
– Володыка мёртв, да здравствует Володыка! – прокричали из толпы и Габриэль. Сходящий по ступеням со своего помоста, вздрогнул и замер, словно только сейчас осознал, что это относится к нему.
– Володыка мёртв, да здравствует Володыка! – повторили уже громче и больше, присоединились к этому крику и воспрянувшие, спохватившиеся члены Совета, и, конечно, Бартоломью.
– Да здравствует Володыка! – это уже гости и горожане, слегка неуверенно, но не решаясь спорить с толпой, подхватили призыв.
Грянула музыка. Торжественная и печальная. В начале одного возвышения лежит чьё-то падения или чья-то смерть. Это закон мироздания и Габриэль, оглушённый и смущённый внезапным новым шумом, сошёл со ступеней и скрылся в темноте, укрывавшей проход в резиденцию.
В толпу вышли музыканты, разносчики сладостей и мелких даров – лент, монет, маленьких листочков с переписанными воззваниями и молитвами к Пресветлому – началось привычное одаривание. Гости же могли принести последнее прощание – ещё раз подойти к уже закрытому ложу и выразить прощение, а также пожертвовать любую сумму ставшим ловкими служителями.
– Пресветлый, я сейчас потеряю сознание! – сообщил Габриэль, практически падая в руки Бартоломью. Скрытые темнотой и шумихой, они были уже недосягаемы для толпы, которая получала дары, прощалась, оглядывалась по сторонам, шепталась, жертвовала… жила, как и полагается жить многоликой, многоокой толпе.
– Всё в порядке, мой друг, всё в порядке, – заверил Бартоломью, – отличная речь, ничего лишнего и ничего робкого. Никакой запутанности и абсолютное достоинство. Ты справился.
– Это утомительно, – сказал Габриэль, – я никогда не думал, что это так утомительно…
Некоторые члены Совета уже возникали в коридоре. Бартоломью хлопнул Габриэля по плечу, выражая ему полную свою поддержку и шёпотом предложил крепиться. Члены Совета – почти все, за исключением Магды и Филиппо, которые, ясное дело, следили за порядком на площади, торопились засвидетельствовать своё почтение. Бартоломью даже не стал очень уж наседать со своим вниманием к этому, уж с этим-то Габриэль справится, не мальчик!
А зря…
Балек – один из трёх представителей знатных семейств, горячо пожимая руку новоставленному, признанному Володыке, выразил не только поздравление, но и прошелестел тихо-тихо. Чтобы даже рядом стоящий Согер на расслышал: