Генрик не удивился, поднялся с места, откланялся, вышел. Агнесс осталась в одиночестве – она знала, что его не в чем винить, но всё равно злилась. Не за то, что сказал правду и высказал своё мнение, а за то, что не солгал. Какая-то её часть, почти умершая, желающая какого-то глупого кокетства, хотела услышать что-то вроде:
– О нет, вы что? никто не понимает народ так ярко, как вы! Вы заслуживаете пост Верховного. Кто, ответьте, кто, если не вы?
Пост Верховного… когда она всерьёз задумалась об этом впервые? Пресветлый знает, а Агнесс не признается.
Она устала сидеть в глупой тоске перед ворохом никогда не заканчивающихся бумаг, которые, как сейчас ей отчётливо казалось, никто и ни разу не читал толком, не знал, какие усилия таятся за каждым опубликованным листком.
Невыносимо!
Кляня себя за слабость, она поднялась, достала из личного шкафчика, который ничем не выделялся среди других – шкафчиков её подчинённых, початую бутылку вина. Вино было сладким – она любила такое вино, хотя когда-то давно слышала, что вино должно быть терпким.
Налила полный стакан, некрасиво его осушила, закашлялась – ожидаемой сладости не было, зато на губах появилась отвратительная горечь. Сколько же оно там стояло? Закисло?
– Простите, – Мартин вошёл в кабинет, увидел её, вино, смутился, – я за бумагами. Хотел поработать перед сном над переводом письма к графу Рогану.
Стараясь не глядеть на неё, он приблизился к своему месту за общим длинным столом. Бумаги тут были разные, кто-то, уходя, оставил их в раскидке, кто-то в небрежной куче, а вот у Мартина был порядок – болезненный порядок, листок к листку.
– Перед сном? – повторила Агнесс, оглядывая Мартина, – ты же молод!
Прозвучало это обвинением. Впрочем, отчасти оно им и было. Агнесс, конечно, знала лучше других строгость и дисциплинированность Мартина, но он и правда был молод, и сейчас ей показалось преступлением то, что он и после работы, перед сном, желает работать, когда как совершенно ясно – необходимости для Города в этом нет, у них не было завалов, которые требовалось срочно разгрести.
– Простите? – он не понял, растерялся. Свои листы он уже нашёл.
– Прогулялся бы, – объяснила Агнесс, – работа не уйдёт. Но я этого не говорила.
Она хмыкнула. Сейчас она саму себя не узнавала. Вечно строгая, прозрачно глядящая Всадница, и вдруг отговаривает от работы сверхурочно?
– Я желаю быть полезным Престолу, – ответил Мартин, – если сегодня я выполню или хотя бы начну выполнять завтрашнюю, то я смогу завтра и помочь, и закончить быстрее, и быть полезным.
– Полезным! – передразнила Агнесс. Ей стало горько и обидно. Она видела в нём себя. Она когда-то тоже так начинала, брала с собой переводы и рапорты, снимала копии до полуночи, потом валилась в постель и засыпала коротко и нервно, подрывалась от сна, мчала в кабинет и снова работала…
И к чему пришло? К тому, что она сидит и во рту у неё горечь не то от вина, не то от разочарования. Никто не требовал от неё такой самоотверженности, никто не обещал ей отдачи, а казалось-то, что вот-вот и оценят, поднимут. Подняли. До Всадницы. И всё же – не то. В Канцелярии почти любой носитель мозга властвовать может, всё равно остальному Дознанию глубоко плевать.
Но не донесёшь этого до Мартина, молод он очень, ещё не поймёт.
– Ты только не перетрудись, – усмехнулась Агнесс, видя, что Мартин совсем растерялся от её поведения. – Может, Пресветлый тебя помилует.
– Простите, у вас всё хорошо? – Мартин никак не мог взять в толк, что с нею.
Она и сама не могла. Нереализованность профессиональная смешалась с какой-то чисто женской обидой в страшное море, грозилось закипеть…
– Не знаю, ничего не знаю, даже где «хорошо» не ведаю, – вздохнула Агнесс, – ты садись. Хочешь вина?
– Простите, я не пью.
Мартин покорно сел. Он и в самом деле не пил вина по сравнению с дознавателями. Если и было что-то похожее – то вино, разведённое с водой, и то в редкость, в основном он пил воду, а по празднествам – воду с мёдом.
– Это пока, – ответила Агнесс, – я тоже к вину не прикасалась когда пришла.