– Служба-то нервная, – размышляют в четвёртом углу, – неблагодарная. Ну так-то, если подумать! И он уже не мальчик.
Мир ему, Верховному, а вот что с ним случилось…
– Дознание пусть и рыщет! – общий вердикт.
Шумно по улицам Города, тревожно и людно.
Не спокойнее и в стенах Дознания, и в стенах Служения.
– Полюбуйтесь! – предлагает Агнесс всем, кто только желает её слушать, и кто, конечно, допущен, – полюбуйтесь! Очередной памфлет.
Магда, проходя мимо, тоже берёт листок, хотя он и не нужен ей, но дознаватель обязан знать всё.
– Ну-ка? – Бартоломью перехватывает из пальцев Магды дурной памфлет, пробегает его глазами. Магда смотрит на него, и только на него, забыв про листок.
– Это прекрасно! – Бартоломью криво усмехается, – Послушайте!
Откашлявшись, он, без труда привлекший к себе внимание, читает нарочито театрально:
– Сердце не бьётся, сердце совсем не стучит,
И жуткая тень утонула в вечной ночи,
Верховный забыл, что сердце живое,
И вот уже жизнь ничего не стоит.
Так говорят, так они говорят,
Но слова эти ложь, слова эти яд,
Мы верить должны всему, что прольётся,
Если верить хотим, что сердце бьётся…»
Присутствующие усмехаются, невесело, лишь слегка. Бартоломью мрачнеет, листок в руках его скомкан. Бешенство в чертах его почти неуловимо, оно тут же сменяется опасным спокойствием.
– За такие стихи надо сажать в тюрьму, – отвечает он Агнесс, – это оскорбление всей поэзии.
– Это ваша вотчина, не моя, – отзывается Агнесс, – а мне, как Всаднику, приходится цензурить всё это дело.
Они стоят друг против друга. Агнесс не скрывает презрения и ненависти. Весь её вид говорит, что она глубоко оскорблена тем, что её работу так недооценивают.
– Не цензурьте, – отзывается Бартоломью, – люди всегда будут говорить то, что думают. Пусть развлекаются. Им смешна наша потеря, наша утрата. И они чуют ложь.
– Надо было сказать правду, – Агнесс совсем оторвана от людей.
Бартоломью закатывает глаза:
– Когда на место нашего покойного придёт новый Верховный, мы будем следовать его приказам. А пока…– он осекается, лицо его приобретает зловещую тень сочувствия, – дорогая Агнесс, если вы не справляетесь, я могу послать вам на помощь пару своих людей. Они мне, конечно, нужны здесь, наверху, в самом Городе, но я могу отдать их во имя вашего великого занятия в Канцелярию.
Это унижение. Бартоломью себе его позволяет только потому что вокруг много зрителей и сегодня же по Городу разойдётся смешок: Агнесс сидит с бумажками, пока Всадник Бартоломью занят настоящим делом.
Настоящее дело виднее – досмотр, допросы, мелкие аресты, патрули… и пусть всё это раздражает, все видят – он работает! А Агнесс? Кто её вообще видит?
Магда усмехается особенно старательно…
– Благодарю, – Агнесс сдерживается, – мне хватает моих людей.
Она спешит удалиться. Она знает – её ответ слабоват, но что делать – в Канцелярии, в завале бумаг и цензуры она разучилась отвечать резко.
Но тревожно, тревожно и в Дознании. Не успевает смолкнуть один смешок, как приходит уже Рогир. Он мрачен, озабочен.
– На Праздник напросился ещё один гость, – объявляет он Бартоломью.
Бартоломью понимает формулировку. Праздник Святого Пламени открыт для всех и если человек «напросился», значит, он не должен был там быть, но будет, более того – он принадлежит к тому сословию, которое привыкло принимать различные почести. Поэтому «напросился».
– Кто? – коротко рубит Бартоломью, не тратя времени на смешки.
– Граф де Ла Тримуй, – отвечает Рогир. – На самом деле мне не удалось установить точно, имеет ли он отношение к настоящей графской ветви или купил титул, но он богат и ведёт себя как знатный человек.
– В чём проблема? – просто так Рогир не помрачнеет.
– Про него ходит устойчивый слух, – Рогир колеблется, – будто бы он ближайший друг Культа Чёрного Креста.
Рогир смотрит в лицо Бартоломью, не то желая отыскать в нём эмоции, не то желая подтвердить свои догадки. Он не сказал, скрыл, что видел возвращение Бартоломью накануне, но это не значит, что он забыл.