Мартин выходит, поднимается выше – ему не хочется слышать криков. А они будут, Бартоломью – хороший дознаватель и арсенал в его распоряжении хороший.
– Самое главное, – учил Бартоломью Магду, ещё давно, когда они впервые спускались в допросные комнаты, – это сразу знать – что именно ты хочешь получить. Пытка во время допроса – это очень тонкая штука, во время которой человек легко может умереть. Если нужно, чтобы он дожил до суда или казни, то и допрашивать надо соответствующе, ведь суд может идти долго. Если же вопрос дожития до чего-то не принципиален, то допрос должен идти до получения ответов. Нужных ответов, Магда! Но самое сложное – это допрашивать того, кто будет представлен народу. Сама понимаешь, что видеть народу окровавленные и перебитые места – это дурной знак и неуважение к самому народу, поэтому тут нужно проявить определённую смекалку и аккуратность.
Магда запоминала.
– Чем воспользоваться? – Бартоломью размышляет вслух. – Нам нужно показать его Ковэну и людям…
– Лапкой, – предлагает Магда. Она уже чуяла, сразу чуяла, к чему идёт и обдумала.
Бартоломью кивает – одобрено!
Кто назвал допросное орудие «лапкой» уже не установишь, но этот кто-то определённо был человеком с юмором. Лапка представляла собой железную палку с тремя ответвлениями, загнутыми крючком. Крюки были остры, и, впиваясь в плоть, держали крепко, а если дёрнуть, не вытаскивая по крюку – сами отрывали маленькие кусочки плоти. У человека её много. Это легко скрыть. Это несмертельно, но очень и очень больно.
Лапка уже тут. Борко, который ещё не понимает происходящего, опускают вниз, фиксируют на специальном, уже заботливо подготовленном ложе. Здесь много пролито крови, и здесь удобнее всего заняться человеком, но есть у него и своя хитринка – это не просто ложе – это дыба, которую можно привести в движение.
Дознаватели надевают перчатки и фартуки – негоже пачкать свои одеяния о крови какого-то преступника! В полумраке едва можно разглядеть их лица, но их тут явно больше двух – есть кто-то ещё, но кто – Борко безразлично. Он плачет и костерит одновременно своих мучителей, которые только готовятся.
– Так подпиши что нужно, – шёпотом предлагает Бартоломью, пока Магда далеко. Он скрывает даже от неё.
Борко расходится бранью, суть которой проста: если Бартоломью считает его за подлеца, то может его хоть резать, но он ничего, ничего против себя не покажет! Песня эта не нова – все так говорят, пока не знают, что такое больно.
Грубые руки кого-то из дознавателей стягивают камзол и рубашку.
– Не запачкайте, а лучше отдайте в прачечную, – советует Бартоломью кому-то в полумраке, а в следующее мгновение мир становится алым и плывёт. Кто-то кричит, вдалеке кричит, и Борко не сразу понимает, что это его голос!
Это он кричит. Потому что мир алеет и сосредотачивается вокруг раны в боку. Рваной раны, но неопасной.
– Ну как? – интересуется Бартоломью.
– Может раскалить? – сквозь алую прослойку мира Борко слышит идею Магды.
– Подожди, – отмахивается Всадник. – Кажется, Борко хочет нам что-то сказать. Я прав?
Прав, всегда прав. Губы не слушаются, немеют от боли, разошедшейся по всему телу. Мир не может сосредоточиться и приобрести черты и чёткость, качается. Во рту сухо и почему-то очень жарко… и ещё – кроваво. Кажется, он прикусил себе что-то до крови во рту. Но он не может пошевелить языком, чтобы понять что именно.
– Ещё? – спрашивает Бартоломью вежливо.
Нет, только не это! В бездну гордость! В бездну честь! Не до того, когда больно.
Рот отмирает. Он находит в себе силы проскрежетать:
– Я всё подпишу…скажу. Я пособник культа.
Делайте что хотите, только не делайте больше больно!
Всё просто. Всё очень просто в мире Бартоломью. Преступник сознаётся в преступлении, когда ему некуда бежать. Если ты не виноват, зачем же возводишь на себя тени? Разве пытки тебя вынуждают сломаться? Глупости! Допрос – это очищение твоей души, и ты виноват, виноват!
***
В Городе Святого Престола черно и бледно. Тут расходятся блики серебра – вестника смерти и вечного упокоения. На улицах людно – все сыпят из домов, чтобы взглянуть на шествие.
Чёрные тени, грозные тени. Некоторые абсолютно чёрные, другие со знаком креста – конечно же, белым, другие, со знаком меча, конечно же – алым. Все торжественные в мрачности, в величии уходящей памяти.