Впереди Володыка. Он склоняет голову, показывая всему Городу, что каждый должен поступить также, склонить голову перед смертью, ибо смерть – великий дар Пресветлого. За ним настоятели – трое в строгости, прочие представители Служения. Потом Стражники, на плечах которых покоится гроб.
Роскошный гроб, подпитый серебром и чёрным шёлком. Он не закрыт. Тело Верховного плывёт над Городом, и тот, кто сумеет залезть повыше – на крышицу или колонну, увидят – покоится тело, покоится.
– Есть порез? Есть? – спрашивают в толпе тех, кто был выше и видел.
– Нет, нету…– отвечают в растерянности.
Хорошо работают в Дознании! И не такие фокусы могут провернуть с мёртвой плотью, чтобы скрыть кровь и раны, и уж тут, ясное дело, расстарались на славу.
Движется, движется шествие. Покачивается чернотой одеяний. Вроде бы все черны, а различия и меж этим цветом есть. у одних одеяния как будто бы выгорели, у других непроглядны, словно новьё.
Движется эта чёрная вереница к Усыпальнице Пресветлого. Там уже уготовано место. Какой человек попроще – того, конечно, на кладбище, а в усыпальницу не всякого пустят. Но тут Верховный, а значит – понимать надо – заслужил!
Бартоломью когда-то рассказывал Магде по хорошему настроению:
– В усыпальнице за последние четыре века скопилось столько мертвецов, что их приходится выбрасывать.
Её аж сотрясло.
– Да! Там ничего уже не остаётся от тела, только от гроба разве что, да кости, если кому повезёт.
– Народ же возмутится, – недоумевала Магда.
– Кто же ему расскажет? – смеялся Бартоломью. – Через подземный ход, да на кладбище. А там в общую яму.
– Как-то недостойно. Всё-таки это были великие люди! – Магда возмутилась всерьёз, но он легко умел справляться с её возмущением:
– Некоторые из них были великими только от того, что дали взятку и получили должность. А кто-то просто подсидел кого из коллег. А кто-то добрался до власти и спятил на ней. так что же – всех хранить как самого Пресветлого и теней его?
И она согласилась с Бартоломью.
Шествие движется чернотой. Тут встречаются уже люди с алыми цветами – кровь Пресветлого, слёзы его. Бросают, пытаясь настигнуть тела, а кто умнее – к Усыпальнице складывают. Всё-таки есть в Городе и те, кто Верховного чтил.
Есть тут и представители знатных семей – те, к примеру, и вовсе Верховному обязаны – как он их прикрывал! Сколько дел позволял творить за спинами Ковэна! А теперь его нет…
– Покойся с миром, мир праху твоему, – бормочут, а иные и про себя говорят, стыдновато!
Магда ищет глазами Бартоломью. Он бледен, погружён в свои мысли, скорбен. Ей хочется его обнять, пожалеть. Но она не посмеет. Он всадник – она его помощница. Она не может допустить его слабости. Он ей не простит.
«Он был его наставником…» – в уме Магды бьётся одна мысль, и один ужас: а если так однажды не станет Бартоломью и чёрная вереница будет хоронить его?
Нет, не бывать тому! Нет, бывать, конечно, бессмертие дано лишь пресветлому да теням его, но не сейчас, не скоро, далеко, потом, когда-нибудь потом.
Шелестят серебром траурные ленты, когда опускают гроб на готовое место. Володыка во главе, смотрит на смерть, а вроде и не видит её. Пора бы давно к смерти привыкнуть, годы уж близки и его, но Верховный! Как мог он, Верховный?
– Пресветлый, прими душу в чертоги…– Володыка читает молитву. Толпа, набившаяся в усыпальницу до отказа, заглядывающая в просветы меж спинами, пытается повторять «Славься» и «Прими», повторённые общим эхом скорбных стен усыпальницы.
Самая тяжёлая минута – это закрытие усыпальницы. Теперь тут нет места живым, только доверенным Служителям, и то, после церемонии, ночью. А так – все вон, это мир мёртвых! И правит тут только Пресветлый.
– Упокой, – повторяют напоследок люди и торопятся прочь, иной раз оглядываясь, а иной раз стыдясь. Мёртвые остаются – живые уходят, это течение жизни и смерти, это закономерность и логика, но стыдно, почему-то всё равно стыдно!
– Пойдёмте, – шепчет Магда, касаясь руки Бартоломью. Она не имеет на это права, но не может удержаться. Очищается усыпальница, и уже покинули её высшие чины, а к ним и Бартоломью относится. – Прошу, пора идти!