А проштрафился? Ступай!
– С ареста Борко в подземные ходили…сейчас, посмотрим, – благо, управляющий знает, где работает. У него записано вообще всё. Про каждый день. Магда даже покраснела, когда увидела, что в его учётной книге, безмерно объёмной и страшной в своём объёме, есть упоминание её и Бартоломью в одной строке.
Она вспомнила тот день – Бартоломью попросил подать ей прибор. Тогда разносчица была из новеньких и принесла один. Оказывается, даже это попадает в учётную книгу.
С момента ареста Борко в подземных этажах было четверо – три разносчицы и один разносчик. Все названные при дознавателях стали клясться, что не знают никакого дурного поступка за собой и заключённым ничего не передавали. Одна из женщин – самая пожилая, но бойкая, даже чувств лишилась. Пришлось звать лекаря…
– Я думала, это поможет, – расстроенно признала Магда. – Это казалось логичным.
– В любом случае, еду проверяют, или должны проверять стражники. Впрочем, учитывая, как они относятся к обязанностям…– Бартоломью махнул рукой.
Они снова сидели в Дознании. Филиппо мотался по камерам, задавал уточняющие вопросы, но нельзя было найти конца верёвки для повесившегося. Откуда она взялась? И когда? Все твердили что не знают, не видели, не в курсе и не виноваты. И, быть может, они не лгали. Может быть, они и правда не проверяли кастрюли и чашки, а может быть, вина на них лежала чёрная?
Так или иначе, Бартоломью признавал бессилие перед свершившимся. По-хорошему, следовало снять всех стражников, да под следствие – все не годятся! Но это по-хорошему. А по-хорошему оно, гадство, не получается. Если снять этих – заменить-то кем?
Прибыл и Володыка. Магда рванула, было, из кабинета, но Бартоломью велел ей остаться:
– У нас дознание, Магда, в самом разгаре.
– Останьтесь, дитя, – согласился Володыка. – Я сочувствую вашей утрате. Это очень неприятное происшествие. Агнесс предлагает пустить в народ версию про то, что не выдержало сердце…
– Глупо! – Бартоломью знал, как следует себя вести при Володыке и потому изобразил гнев, – а не проведём мы всего нужного отпевания для него по лунному календарю, что ли? Если у него не выдержало сердце, то его нужно хоронить по традициям Города и Пресветлого. Но Пресветлого мы не можем осквернить таким трусливым поступком!
Это понравилось Володыке. Он не заглядывал в похороны Борко, он просто услышал версию Агнесс и пожелал сделать всё так, чтобы было всё тихо и спокойно. Но тихо и спокойно не получалось, всё равно про самоубийство – про великий грех перед Пресветлым расползётся.
– Совесть его замучила! – продолжал Бартоломью. – Вот и… мерзавец!
– Ему отвечать перед Пресветлым, – Володыка склонил голову, – не пожелав пройти через суд людской, он отправился на суд истины.
– Но разгребать это нам. На самом деле, Володыка, не сказать даже кто виноват… мы все, вот как, – всё это Бартоломью продумал ещё в мертвецкой. Он использовал сейчас сложившуюся ситуацию, чтобы развернуть обстоятельства в свою пользу. – То ли стражники проглядели, то ли…всё одно – стражники проглядели. Но их не снимешь. Да и не знают они кто из них. Бардак, Володыка, честно скажу. Раньше они хоть Верховного боялись, а теперь совсем разошлись. Ещё недели нет с его смерти, а ослабление… раньше оно началось, ослабление, а сейчас просто выплыло.
Магда смотрела на Бартоломью, широко раскрыв глаза. Она полагала, что он будет объяснять про невозможность установления обстоятельств и ещё про то, что они делают всё, что возможно, говорить. Но он говорил о другом.
– И я того же мнения, – Володыка тяжело вздохнул, – нелегко вам без руки твёрдой.
– Рука Пресветлого над всеми нами, она ведёт, – привычно отозвался Бартоломью.
– Но над жизнями…– Володыка не закончил, покачал головой, – скажу я вот что! После праздника Святого Пламени придётся тебе взять это управление на себя. Верховным стать.
Бартоломью поперхнулся, умело изображая удивление.
– Володыка! – с укоризной воскликнул он.
– Твёрдость им нужна. А среди Всадников в тебе её больше, по моему разумению…
Володыка ушёл тихой тёмной тенью, оставив усмехающегося Бартоломью и обалдевшую Магду в кабинете.