Но он нарушил тишину, снизошёл до неё, спросил тихо и обманчиво-спокойно:
–Ты хоть о чём-нибудь думаешь? Способна нести ответственность?
–Простите…– прошелестела Магда. Всё то, что повело её с Лотарой – лёгкая обида на Бартоломью за то, что он не пригласил её разделить завтрак, и утренний раздражающий доклад Мартина, и остро проклюнувшийся на языке вкус отвратительно-приторного вина, и рутина, которой она прикрыла своё самовольство – всё это показалось ей таким ничтожным и таким нелепым, что на большее Магду и не хватило.
Повиниться? Так она виновата и без лишнего плетения слов.
–Ты понимаешь, что поступила неразумно? Ты разочаровала меня, – Бартоломью резал её словами. Его тон был спокойным, его глаза же оставались ледяными и равнодушными – в его взгляде не было больше тепла, за которое когда-то Магда так привязалась к нему. Ничего не было – только это тихое, разъедающее спокойствие.
Если бы он только закричал! Если бы он только сказал ей, что она идиотка, что она достойна наказания – право, это было бы куда лучше и проще, и Магда приняла бы это с радостью. Всё было бы лучше, чем этот тихий, полный равнодушия голос.
–Я…я не…простите, – Магда и сама не знала, что сказать ей на это. Я не виновата? Я не подумала? Так ты дознаватель, ты помощница Всадника, одного из трёх, на котором держится власть Верховного, а значит – и всего Дознания, а значит, и добрая часть Святого Города!
Если не весь город.
У тебя нет права не думать!
Бартоломью смотрел на неё, но Магда даже не рисковала прикинуть о чём он думает. Она чувствовала, как пол, этот выложенный чудесной мозаикой пол, изображавший строгие узоры с плаща Пресветлого, качается под её ногами. Вино ли было в том виновато? Ужас перед Бартоломью или страх от потери его расположения? Её трясло, и напряжение продавило в защите брешь, слёзы, которые так долго кололи глаза, брызнули, Магда, стыдясь, закрыла лицо руками.
–Мне нужен каждый человек. В ближайшее время нам предстоит тяжёлая работа, и я хочу знать, что мне есть на кого положиться, – Бартоломью заметил её слёзы и заговорил мягче. Он добился нужного – вина, как он давно уже усвоил по опыту, самые лучшие оковы.
А вина Магды – это то, чего ей не хватало. Много власти ощутила она за собою в последнее время, так что даже к лучшему, что сейчас он довёл её до слёз – пусть помнит, крепко помнит своё место!
–Вы можете! Вы всегда можете на меня рассчитывать! – Магда задыхалась в попытке успокоить рыдания, но всё же произнесла то, чего от неё ждали и что ей самой было так приятно произнести.
Бартоломью оценивающе оглядел её. Что говорить – Магда входила в самые цветущие годы. Хорошее питание, положенное Дознанию, некоторая роскошь и даже служение её прихотям сделали из неё настоящую красавицу, и это нервировало Бартоломью, и заставляло ещё больше желать её слёз. Конечно, она ни за что не стала бы ему сопротивляться и, как он полагал не без основания, восприняла бы его внимание как настоящую честь, но Бартоломью знал этот мир чуть иначе и понимал, что Магда должна оставаться на своём месте и в своей сути, заточённая в служение и не приобретать никакого влияния.
Так что для себя Бартоломью давно решил не оценивать Магду как красоту или собственное желание – выигрыш от прислужницы Магды был на его взгляд куда больше, чем от нелепого любовного приключения слухи о котором неизменно поползли бы по Святому Городу, вредя его репутации.
Но мысли, подлые мысли, о которых Магда не подозревала и не хотела подозревать, приходили к нему.
–Подойди, – велел Бартоломью, прогоняя несвоевременное видение.
Магда не просто подошла, она практически подлетела к нему, хотя и не знала, что её ждёт.
–Дай руку, – распорядился он, и Магда, не сомневаясь и не задаваясь вопросами, опять покорилась, протягивая ему левую руку, не рабочую. И в этом движении тоже было его влияние, он сам, с первого дня вдалбливал:
–Твоя ценность в умении работать. Ты владеешь правой рукой лучше, чем левой. Значит, если тебе нужно что-то открывать, или приносить клятву на крови – всегда подавай левую руку. Если ты травмируешь её, это ничего, ты не потеряешь в работоспособности.