Она не очень хотела знать, но прятать взгляд до бесконечности было невозможно. Впрочем, Всадник и не нуждался в её прямом ответе. Он давно читал в ней всё, что только нужно было ему.
– Я просто не выдержу, если за эту ночь кто-то ещё захочет со мной поговорить, – признался Бартоломбю, – это невыносимо, все эти Рогиры, все внезапные ночные отравления и глупые попытки к ним. Я не железный и не каменный, а у тебя тихо.
Магда кивнула, принимая ответ, но внутри всё радостно застучало: ему спокойно здесь и тихо! Пресветлый, да ей здесь не всегда спокойно было, но теперь, конечно, будет.
– Только вина у меня хорошего нет, – смущённо произнесла Магда. Ей было привычно пить подобное, но сейчас от присутствия Бартоломью во рту кислило.
Между прочим, довольно внушительной привилегией считалось, если от виноградников Города Святого Престола на тебя записывают бутылку вина. Такое позволялось немногим – либо дослужившимся до какого-то титула вроде Всадника, либо – просто выслуга лет в преданности на низшей должности, ну если про тебя не забыли и решили поощрить.
У Магды, конечно, не было такой привилегии.
– Подожди, – легко заметил Бартоломью, – может быть скоро.
Они не обсуждали этого всерьёз. Да, пару раз Бартоломью бросал, мол, после меня ты за всем тут встанешь, но разве же это что-то большее, чем шутка? И потом – а ответственность? А долг какой перед Городом? А служба…
Магду ещё никто не назначил, более того, не был назначен ещё и сам Бартоломью, а страх уже шевельнулся в сердце и рванул вверх, к самому горлу, стало трудновато дышать, и Магде пришлось допить своё ставшее кислым вино, чтобы хоть как-то справиться с непрошенными чувствами.
– Я пришёл, чтобы ты поняла почему я не сдержался, – всё это время Бартоломью не сводил с неё взгляда, – чтобы ты не гадала, почему вдруг я сорвался. У нас свои тайны и Рогир та ещё сволочь. Этого не хватит для оправдания, но, полагаю, хватит, чтобы ты не гадала о причинах моего поведения.
– Я не гадала! – вспыхнула Магда. – То есть, я удивилась, но…
– Не удивляйся, – посоветовал Бартоломью, – плохая привычка, только нервы тратит.
– Нет, я хотела сказать, что это ничего, ведь все реагируют по-разному, и я просто…– у Магды выходило какое-то нелепое оправдание, и это было очень умилительно. Она так волновалась, так нервничала, что у неё не получалось донести свою очень простую мысль.
– Я хочу, чтобы ты верила в меня, – Бартоломью устал от этого и прервал эти попытки. – Мне это нужно. Я хочу, чтобы ты оставалась моим человеком. Преданным мне. Именно по этой причине я показываю тебе, что у меня есть тайны и я однажды разделю их с тобой, но у тебя нет права как-то принижать меня и мою значимость в Городе или Дознании.
Она и не думала о подобном!
– Верю-верю, – он пробрался через её горячие и пылкие заверения в том, что она предана ему и только ему. – Магда, мне больше не на кого положиться так, как на тебя. И это и хорошо, и плохо.
Он легко перешёл к своей роли вечной и одинаковой роли управителя.
– Плохо? – возмутилась Магда, которая совсем запуталась.
– Да, ведь мне нужно, чтобы верный мне человек выполнил мою просьбу, но она опасна. И всё же – я никому не верю так, как тебе. Но рисковать тобой?.. нет!
– Я вас не подведу, вы мне можете довериться, – она не понимала на что соглашается, но и ладно, едва ли Магда могла мыслить критически в отношении того, кого любила. Логика поблекла и пришла на выручку безбашенная вера в будущее и в саму себя. – Верьте мне!
Игра продолжалась недолго. Бартоломью ещё поколебался, но в итоге сдался, когда Магда практически перешла к мольбе отправить её куда-нибудь, где она сможет показать свою преданность.
– Хорошо, – сдался Бартоломью, – будь по-твоему. Завтра, как закончишь с Сибиллой, зайди ко мне.
Он уже придумал как натравить её на Рогира, который, о, видит Пресветлый, сам нарвался!
Что там осталось от жалкой и тревожной ночи, когда Бартоломью решил подняться и идти? Нет, он не собирался уходить, но собирался дать Магде свободу выбора и самой решить – остаться ему или нет.
В конце концов, по мнению Бартоломью, она заслужила право временами иметь своё мнение.
Магда была уставшая и в явном подпитии, но всё-таки встрепенулась, когда в последнем предрассветном часе он поднялся.