Пока Магда решала последовательность допросов и обращалась за помощью к человеку, который жизнь положил на службу Дознанию и всё равно оставался себе на уме, Бартоломью уже входил в Зал Совета. Здесь было шумно. Во-первых, был канун праздника, самая горячая пора и ругались уже представители достойных семейств между собой, и помощник казначея слабо отбивался от нападок со стороны, заявляя, что это прежний казначей, ныне арестованный, давал подобные бюджеты и разметки, а он-то, он…
– Это было при Юстасе.
– А утверждал? Утверждал кто?
– Да во имя всего благого, расхождение всего в две сотни…
– Тут две сотни, там две сотни, – буйство было привычным, Бартоломью прекрасно знал эту суету. Она его не тревожила, сколько он себя помнил – никогда казначей и советники не сходились в итоге в финансах.
Да и про Юстаса никто уже всерьёз не вспоминал. Он был образом, а не человеком, на него славно было бы спихнуть мелкие недоразумения, а ещё его именем забавно было бы ковырнуть Всадника.
– Господин Всадник, а не поторопились ли вы с арестом казначея? Тут праздник, расходы…
Но шутка была оборвана спокойным предложением:
– Я могу устроить вам личную встречу, и вы выясните всё сами.
Никто личной встречи, конечно, не пожелал. Да и какая там встреча с тем, кто томится в темницах Дознания? Всем нужна свобода. Или хотя бы её иллюзия.
Бартоломью даже не обратил внимания ни на выпад в свою сторону, ни на свой ответ – всё это было ожидаемо. Да и не его ждал Бартоломью – он, как и все, ждал Володыку. Слухи слухами, тени тенями, а ночные объяснения Бартоломью сотрясали воздух не зря. Советники таили эту тайну, но сами-то знали правду: Володыка слаб.
Ждали – придёт ли?
Он пришёл. Не мог не прийти. Появился в окружении троих своих настоятелей, которые, вроде бы, просто оказались рядом, словно покорные ученики. Но намётанные глаза видели – настоятели готовы его поддержать, если вдруг что, если вдруг ослабеет тело.
Хорошие соратники, если всё в них бескорыстно. В бескорыстие Бартоломью не верил. Он знал слишком много людской породы на своём веку, чтобы сохранить в себе веру в бескорыстие. Да и вообще – веру.
Но Володыка был здесь! И это уже значило многое. Даже Бартоломью склонил голову чуть быстрее, чем подобало в своём приветствии, признавая истинное величие человека, который встал вопреки недавней болезни, ещё не сошедшей с его лица, и вопреки слабости, ломившей тело.
– Добрый день, господа, – тихо сказал Володыка, – давайте начнём.
Начали быстро. торопясь, стыдясь даже держать Володыку дольше, чем нужно, сговаривались необычайно быстро. Только-только выявлено возмущение о нехватке городской страже и вот уже Всадник Бартоломью предлагает людей из Дознания на помощь. Сам предлагает, без насмешки!
Вот сетует Всадник Рогир на то, что не все откликнулись на предложения, так Агнесс тут же предлагает послать памятные мелкие сувениры о прошедших празднествах, отмечая дружбу с теми, кто не смог или не захотел приехать.
Всё упирается в средства. Знатные семьи и помощник казначея, ныне главный казначей, разумеется, возмущены: где взять дополнительный расход? И без того – каждый праздник вылетает в огромные суммы.
Но тут препирательства не длятся долго. Кто-то справедливо замечает о пожертвованиях, кто-то – о вкладах, которые непременно бывают после праздников. Словом, можно вложиться, если Город Святого Престола возместит потом хотя бы часть потраченного.
Напрасно хмурится помощник казначея – так делал Юстас, и где теперь он?
– Сговоримся, – но Володыка бледен и приходится решиться. Наконец, наступает щекотливый момент.
– Володыка, – тактично начинает Бартоломью, заметив, что другие так и робеют, – вам придётся выйти с речью…
– Я справлюсь, мой друг, – Володыка тотчас понимает и тон, и само опасение Бартоломью. Нет, он не старик. Он Володыка, хранитель Города Святого Престола, слуга Пресветлого. Стариком он станет позже, после праздника, когда его возраст возьмет верх над долгом. Но пока нет, никакого послабления.
Да и речь уже, чего таить, готова. Загодя Володыка постарался, и уже переведена на несколько языков для печати.
Теперь вопрос охраны. Бартоломью расходится вовсю – он требует, напирает на усиление мер. И прежде всего – никакого личного приёма! Всё только в присутствии писаря, настоятелей и, как минимум, одного дознавателя и одного стражника.