Бартоломью снова замялся, но по его взгляду, в котором мелькнул лёд, Магда поняла, что он подбирал слово не потому что смутился, а потому что пытался решить: стоит ли скрывать своё презрение к Агнесс или нет? Он решил что не стоит.
– Какое недоверие? Она? Как посмела?
– Посмела, – спокойно подтвердил Бартоломью, он уже владел собой полностью. Так оно и всегда бывало – какое-то особенное сильное слово он выделял, или часть фразы, а дальше оставался спокоен и мрачен, – спросила о том, что у нас с казначеем Юстасом. Бывшим казначеем.
Магда скривилась. Нашла о ком спросить! И какое её дело? она что, думает, они просто так держат Юстаса в заточении?
Магда как-то легко забыла о том, что следствие уже и не проводится, и обвинений толком не было предъявлено. Конечно, всё занял собою праздник, сейчас так шумно катившийся по площади, но всё же речь шла о человеческой жизни и будь Магда сама человечнее, знай она людей, она бы возмутилась или хотя бы напомнила о том, что с казначеем ещё не решено да и вышло непонятно.
Но она не думала о каком-то там Юстасе. Бартоломью был прав в её глазах, арестовав его, и она даже не допускала мысли о том, что какая-то там Агнесс могла в этом усомниться. Кто она такая? Крыса канцелярская и есть!
– Во-вторых, что беспокоит меня больше, – продолжал Бартоломью, – пропало окружение Сибиллы де Суагрэ. Пока она сама вашей с Филиппо милостью отлеживается в лазарете, люди из Чёрного Креста, прибывшие с нею, канули в небытие. Накануне ложились спать в своих комнатах и патруль мне в том клянётся, а к утру пропали!
Это было уже не смешно, если честно. Бартоломью имел свои дела с принцем Гасионом – лидером Чёрного Креста, и сейчас начинал опасаться, что Гасион решил переиграть самого Бартоломью и затевает что-то неладное.
А праздник, слепой и равнодушный к отдельным страданиям тех, кто этот праздник организовывал и кто его охранял, катился, шумел, бурлил. Люди хлопали, пели молитвы, пытались пробиться к Володыке, и Магда, вспомнив, что должна сейчас оказаться рядом с ним в виде горожанки, спохватилась и метнулась в толпу. Не сразу и не без помощи осведомлённого стражника ей удалось нырнуть в это море, полное людских тел и запахов. Море сдавило её – обратно не вырвешься, а ведь надо было ещё пробиваться!
Но что делать? Сама виновата! Заболталась, увлеклась Бартоломью, его присутствием, его мрачностью напиталась да забыла обо всём. Но её увидели, впихнули куда надо, и вскоре Магда оказалась подле Володыки.
Начиналась новая часть праздника. На улице можно было ещё хоть как-то дышать. А в помещении, где сам воздух стиснуло духотой, и присутствием был настоящий кошмар. Магда отчётливо поняла, что вот-вот упадёт в обморок от духоты и подступившей не то от усталости, не то от запахов и усталости тошноты.
Её мутило, всё плыло перед глазами, а ей надо было как-то ещё следить за обстановкой возле Володыки и особенно за Габриэлем и Рогиром. Магда, конечно, больше смотрела на Рогира – мозг её никак не увязывал Габриэля с чем-то дурным, хотя она никогда не призналась бы в том даже Бартоломью – не так учат дознавателей, настоящий дознавателей!
– Восславивший свет да познает его! – Володыка возносил последние публичные молитвы. Магда взглянула на его лицо, на лоб, покрытый испариной, на седые волосы и устыдилась даже своей слабости. Ему тоже плохо и жарко, и душно, и, вернее всего, он хочет есть и пить, а ещё – сесть. И вообще, он недавно пережил попытку отравления, что тоже ослабило его, и был немолод, а вон держится! А она чего?
А она разнылась! В обморок собирается грохнуться…
«Стыд-то какой, стыдоба! Пресветлый, знаю, грешно обращаться к тебе с такой молитвой в такой момент, но не дай мне рухнуть!» – Магда чувствовала, как её мысли становятся бессвязными и всё больше походят на недоваренный кисель, когда вязкость уже пошла, а у ягод ещё остаётся липкая форма.
Но то ли Пресветлый был милостив, то ли Магда казалась сама себе слабее чем есть, но конец пришёл неожиданно и Магда не опозорилась обмороком или ещё чем-нибудь, хотя были те, кто не выдерживал. Но стража была на подхвате, да и падали в основном те, кто не успел вбиться в самый уголок, и был у дверей, заглядывал в окна. В помещении все как-то ещё держались, но на улицу высыпали бессвязной варварской толпой, задышали свободно, сплочённые свободой.