– Вставай, говорю, – послышался басистый голос.
Дима открыл глаза. Стоило ему это сделать, как он тут же пожалел об этом. Голова гудела, в ушах шум, во рту словно кошки нагадили. И общее состояние оставляло желать лучшего.
– Я думал, ты помер. Выметайся давай, – охранник принялся тормошить его за плечо. – Клуб закрыт.
– Да понял я, понял, – раздраженно отмахнулся Дима, вставая на ноги.
Выйдя из клуба, он сразу же погрузился в морозное утро. Все, что было ночью, теперь казалось ему сладкой, приторной фальшью. Блажью, с помощью которой он пытался обмануть самого себя. Какой был во всем этом смысл, если проснувшись, Дима вновь оказался разбитым вдребезги, какой смысл, если он вновь впал в смятение и только и думал о том, когда же это, наконец, закончится.
Пока он брел, отекший и на нетвердых ногах, по улице, город начинал постепенно просыпаться: мимо проезжали машины, на пути встречались редкие люди, которые окидывали Диму настороженным взглядом. Утренняя Москва больше не вызывала в нем той отрады, которую он испытывал когда-то. Все эти бесцветные высотки выглядели уродливо, а мелкие здания вызвали в нем отвращение, словно этот когда-то горячо любимый им город стал для него неузнаваемым, чужим.
Дима мог представить, как он сам сейчас выглядит, но не хотел, словно даже на такую мелочь затрачивалось огромное количество энергии.
В голове билось только одно: «что же я творю?». Ответа не было.
Слезы начали вскипать на глазах от собственного бессилия, которое словно в разы выросло после сегодняшней проведенной в дешевом экстазе ночи. Ему было тошно от себя и тошно от мира, и это отношение никак не обосновывалось и не анализировалось им – просто чувствовалось. Сейчас он вообще был ходячим сгустком нервов, если не бомбой: фитилек давно подожжен, остается только наблюдать, как он приближается к необратимому. Дима отчаянно хотел, чтобы необратимое наступило, потому что в таком случае он перейдет к самому пику, после которого всегда неизбежно начинается спад, и вот тогда, может быть, он вдохнет полной грудью. Может быть. Одна маленькая вероятность.
День начинался и Дима жалел только об одном – что он не сгорел с первыми лучами солнца.
Насколько аморален в этом мире безупречном, чистом и правильном
Дима так и не пошёл домой. Он гулял по Москве, уперев взгляд в землю и сталкиваясь с идущими навстречу прохожими. Раньше он всегда смотрел вперёд, предвосхищая новые лица и новые виды города, а сейчас просто-напросто не видел в этом необходимости, смотря себе под ноги. Он снова был весь в себе, потерялся внутри собственного «я», которое было размыто дождем горечи и приливами отрицания.
Дима все бы отдал, лишь бы оказаться сейчас в чьих-то заботливых руках, которым не все равно, что с ним, почему с ним, как давно с ним. Конечно, эти «чьи-то» руки принадлежали Соне. Он не подумал ни о родителях, ни об Алисе. В сознании всплывало только одно имя – Соня, и Дима зациклился на нем, как умалишенный.
Соня поймёт его, всегда понимала. Она была для него тем ангелом-хранителем, каким не смогли для него стать собственные мать и отец.
Ноги сами привели Диму к ее подъезду. Его лихорадило – не телом, а душой, – и в этой лихорадке он маниакально воспроизводил в воспоминаниях моменты, когда Соня была рядом с ним, когда он мог рассказать ей о чем угодно, а она могла рассказать о чем угодно ему.
Дима с надеждой набрал цифры на домофоне. Спустя десять секунд навязчивой трели Соня подняла трубку.
– Это я, – прохрипел Дима, лбом касаясь металлической двери, словно только так он мог удержаться на ногах.
Дверь открылась.
Он, обессиленный и истощенный, еле добрался до третьего этажа. Господи, как же хреново ему было.
Соня встретила его в квартире в джинсах и домашней рубашке. Он помнил эту рубашку – у Сони она была с десятого класса школы, поэтому при виде ее у Димы внутри загорелся теплый огонек, но его было недостаточно, чтобы осветить всю черную пустоту, что засела в нем и укоренилась сорняком. В один миг он вспомнил все хорошие моменты, связанные с их общим детством, и, зацепившись за эти мысли, Дима готов был, как ненормальный, накинутся на нее и никогда не отпускать. Почему она вдруг сделалась такой важной для него? Почему именно сейчас? Здравая часть сознания не была уверена в том, что он поступил правильно, придя к ней, потому что он пришел в состоянии болезненной нужды, а это никогда не заканчивалось хорошо еще ни с кем.