– Можно сделать ещё один звонок? Только один. Это важно.
Ему снисходительно кивнули.
Пальцы знали набор и порядок цифр наизусть. Дима даже на сам телефон особо не смотрел.
Прошло два гудка, три, четыре, пять, шесть – никто не отвечал. Этого можно было ожидать – Соня никогда не принимала вызовы с незнакомых номеров. Пока гудки длились Дима молился тому, чтобы она ответила, и одновременно испытывал страх при мысли, что она поднимет трубку. Он понятия не имел, что хотел сказать ей, но ему важно было услышать ее голос. Хотя бы на несколько секунд.
Наверное, он сказал бы: «Соф, привет, как ты? В последнюю нашу встречу все пошло наперекосяк, и мне нужно, чтобы ты услышала, как мне жаль». Хотя имелась вероятность, что, услышав ее голос, он просто будет молчать в трубку, не зная, какие слова будут самыми правильными. Но она так и не приняла вызов.
Саша приехал в больницу на следующий день, как раз в отведенное для посещений время. Он привез Диме «Властелина колец», апельсины, груши и шоколадку – этого должно было хватить на первое время, чтобы не помереть со скуки и от отсутствия фруктозы в организме, от которой Дима всегда был зависим.
Едва завидев шагающего к нему навстречу Диму, Саша изобразил на своем лице живописное удивление. Да, Дима знал, что выглядит не наилучшим образом, но что это меняло?
Дима рассказал Саше о диагнозе, который ему поставили на днях – глубокой депрессии. Рассказывая обо всем Саше, Дима наконец смог выстроить в сознании полноценную картину причин и следствий, о которых ранее говорил ему Павел Илларионович при первой встрече.
Он все еще чувствовал себя неважно, хотя после всех этих капельниц, таблеток и уколов галоперидола[5] в организме что-то поменялось, но не более того. В целом, Дима ощущал себя как прежде – отстраненно и замкнуто. Более того, он все еще не воспринимал окружающий мир полноценно, мутная фоновая «заслонка» в мозгу мешала смотреть на все четко, и Дима не всегда мог отдать себя отчет о происходящем. Это здорово мешало жить. Павел Илларионович назвал это деперсонализацией.
Еще Дима рассказал Саше о встречах с психологом. Дарья Ивановна оказалась действительно приятным специалистом. Она аккуратно выведывала у Димы все, о чем хотела знать, не прибегая при этом к излишнему давлению и дурацким вопросам «в лоб», словно с предельной осторожностью оперировала его, только вместо хирургического скальпеля она использовала обыкновенные слова и располагающую к себе дружелюбную мимику. В самую первую встречу Дима не доверял ей, как и не доверял никому, зато потом втянулся в эти получасовые беседы и вполне мог разговаривать с ней, тем самым оказывая свое редкое доверие.
– Как тебе пребывание в стационаре? – это был первый вопрос, который она ему задала с целью наладить первичный контакт.
На тот момент Дима был ощетинившимся и колючим, каким не был с момента последнего разговора с родителями.
– Я в долбаной психушке. Как вы думаете, как у меня дела?
Дарья Ивановна приятно удивила его своим исключительно доброжелательным и креативным подходом и сказала:
– Почему бы не воспринять это, как часть своего опыта? Опыта достаточно интересного и волнующего, потому что, как вы выразились, «долбаная психушка» – это совсем другая сторона жизни, отличная от обыденной. Не поверите, но я знала одного мужчину, который ради эксперимента притворился психически нездоровым, чтобы лечь в палату для особо буйных.
Следом Дима сморозил глупость, над которой Дарья Ивановна искренне посмеялась. Он сказал «получается, психушка как космос – не всем суждено туда попасть, хотя очень хочется?».
Такой была их первая ознакомительная встреча. На второй они говорили на более фундаментальные темы – о диминых ранних годах, о периоде взросления, о текущем положении дел: со скольки лет пошел в школу, какие выстраивались отношения к одноклассниками и учителями, что чувствовал, когда выпустился, чем бы ему сейчас хотелось заниматься и так далее и тому подобное. Отвечая на эти вопросы, Дима понял, что не знал о себе и половины из того, что было в итоге им же произнесено. Он понял, что несмотря на некогда бывший позитивный взгляд на жизнь, он все равно всегда был склонен к излишнему анализу и мытарствам. Плохо то, что это знание не было способно обеспечить Диме спокойный сон без предварительной «сессии» тихих рыданий или атаки ненужных мешающих мыслей. Конечно, так было не каждую ночь, но само наличие подобных ситуаций не прибавляло ощущения нормальности. Нормальности самого себя.