– Сеня?
Молчок.
– Сеня! – чуть громче позвал он. – Сен…
Дима замер.
В глазах мгновенно помутнело.
Словно продираясь сквозь густой, веющий осязаемым напряжением морок, Дима дошел до туалета и упрямо протиснулся сквозь переговаривающуюся людскую массу.
– Пропустите!
Кто-то наступил Диме на ногу.
– Дайте пройти!
На его пути встал рослый мужчина в медицинской форме, преграждая дорогу.
– Нечего тут смотреть, парень.
Из-за его плеча Дима увидел бледное лицо своего товарища. Мертвого товарища.
Диссонанс точно обухом ударил по его голове. Этого не могло быть. Это никогда не должно было стать правдой.
– Нам тут только обморока не хватало, – врач пощелкал пальцами перед димиными глазами. – Проваливайте. Все проваливайте.
Дима не знал, сколько секунд он не дышал, находясь в нешуточном шоке. Он бы так и стоял на месте, сходя с ума от путавшихся в мозгу мыслей, если бы врач не упер руку в его грудь, вынуждая отойти и оттеснить собой толпу. Дверь перед димиными глазами захлопнулась.
Дима ощущал себя как в тумане: туман в голове, туман перед глазами. Он еще долго стоял, вперев взгляд в закрытую дверь.
Дима вернулся в палату и просто сел на кровать. Буквально этой ночью Сеня лежал на своем месте, задорно подбрасывая апельсин к потолку, и говорил что-то о на редкость отвратительном ужине. На тот момент Дима уже засыпал и только невпопад поддакивал сениным словам.
Мимо открытой двери палаты врачи пронесли носилки с телом. И Диму резко прорвало.
Он не мог поверить и понять зачем, почему. Почему так внезапно. Почему таким образом. Данность никак не укладывалась в голове.
Дима даже не заметил вернувшихся в палату пациентов. Он думал о Сене.
Чуть позже, когда все утихомирились, Геннадий вызвал Диму к Павлу Илларионовичу.
Уже сидя там, в его кабинете, Дима наверняка знал, почему его решили вызвать именно сейчас.
– Должно быть, ты знаешь, что произошел несчастный случай, – издалека начал Павел Илларионович. – Я знаю, что вы с Арсением были товарищами, и мне важно знать, что сейчас с тобой все хорошо.
– Вы были его лечащим врачом, – с долей нечаянного, вырвавшегося упрека сказал Дима. – Вы должны знать, почему он решил сделать это.
– Я не могу обсуждать с тобой детали его лечения. Могу только сказать, что Арсений был сложным пациентом: он мало поддавался влиянию назначенной терапии и на днях у него стала проявляться депрессивная стадия.
– Значит, нужно было лечить его лучше.
– Мы просто не успели подобрать нужные медикаменты, – спокойно развел руками Павел Илларионович. – Понимаю твой гнев и неприятие. Но даже я не могу объяснить, почему он решил так поступить. Расстройства – непредсказуемая штука. Важно себе напоминать, что подобное случается. Это психиатрия. Может произойти все что угодно.
В горле образовался ком.
– Чем он?.. – спросил Дима, почти смирившись.
– Лезвием. Сейчас мы выясняем, как ему удалось протащить его в стационар.
– Как вы вообще остаетесь таким? Таким равнодушным.
– Если бы врачи принимали все близко к сердцу, они бы сами давно стали пациентами этой больницы.
– Все ведь… – Дима сглотнул мешающий ком. – Все ведь было хорошо.
– Не думаю, что сейчас тебе стоит лишний раз расстраиваться, Дима. Запомни, когда кто-то умирает, ты остаешься жив. Побольше думай о себе. Мертвым ты не поможешь, а вот себе – вполне можешь.
На этом разговор закончился.
Темно-серая полоса, помаячив между белым и черным, снова вернула свой изначальный цвет. Диме казалось, что навсегда.
Мои руки связаны моими же руками
После смерти Сени прошло три дня.
Его кровать занял недавно прибывший парень – совсем молодой, от силы восемнадцатилетний. Сенину тумбочку, которая стояла возле кровати, он захламил своими вещами, даже не догадываясь о том, что это спальное место еще недавно занимал совсем другой человек, ушедший трагически рано.
Нельзя сказать, что после произошедшего Дима оправился, но и нельзя сказать, что его состояние было совсем ужасным. Оно было плохим. Просто плохим. Таблетки усмиряли бушующую в нем депрессию и необъективное желание наложить на себя руки, какое рождается в человеке в период обострившейся стадии. Дима ощущал себя стабильно никак.
Дарья Ивановна считала это прогрессом.