– Дима, пожалуйста!
Смиренно, с горьким осознанием очередного собственного проигрыша, Дима опустил руку с телефоном вниз.
– Молодой человек, паспорт в итоге покажете?
Эта фраза стала точкой невозврата.
Под сопровождение подозрительного взгляда проводника Дима развернулся и ушел.
Былых радости и предвкушения как не бывало. Опять. Опять это случилось – как только он принимал какие-либо важные решения, они оказывались бессильными против складывающихся обстоятельств и самой реальности. Шальная мечта оставить прошлое в прошлом рассыпалась трухой. Дима с усилием преодолевал путь до родительского дома – возвращаться по уже сожженным мостам очень тяжело.
По дороге Дима думал о том, что скажет отцу, когда они увидят друг друга. В его воображении отец лежал на своей кровати после приступа чего бы там ни было и, даже находясь в критичном состоянии, смотрел на Диму этим своим извечно разочарованным взглядом. Дима вытерпел бы его снова, потому что так было всегда, и, скудно улыбнувшись, почти безэмоционально пожелал бы ему выздоровления. Учитывая их последний разговор, о большем думать не приходилось.
Возле подъезда родительского дома стояла карета скорой помощи.
Дима зашел внутрь и поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру оказалась открыта, и он зашел в коридор, но тут же был оттеснен двумя врачами, несущими носилки.
Следом за ними, словно в состоянии траура им горя, шла, протягивая руки к носилкам, мать с опухшими красными глазами.
Дима увидел отцовскую безвольную ладонь, торчащую из-под белого покрывала, и непроизвольно отвернул голову, смотря куда-то в пол.
Мать кинулась к нему в попытке забыться в его объятьях и гипотетических утешениях, которые, вроде как, должны были прозвучать. Но Дима не сказал ни слова. Он положил одну ладонь на материнское плечо, но сам не знал, зачем это сделал, потому что умом он все еще был где-то там на вокзале, спеша к новой жизни, и осознание того, что врачи не успели и что сам он не успел попрощаться, надвигалось не цунами, а слабеньким приливом.
– Что случилось, – лишенный вопросительности голос раздался возле уха матери.
Она ответила не сразу, перебиваясь всхлипами и давясь слезами.
– Тромб. Оторвался…
Информация, которая медленно поступала в его едва соображающий мозг, не находила должного отклика. Для Димы отец еще существовал, для Димы он все еще являлся эгоистичным ублюдком, готовым, если потребуется, променять сына на бизнес. Он существовал для Димы как одно из сильнейших разочарований в его пока не долгой, но уже взрослой жизни, и видеть, как мертвого отца выносят из квартиры на носилках – нечто невозможное. Не потому, что он не хотел верить, а потому, что разум не позволял это принимать как данность, чтобы огородить себя от волнений.
– Это так внезапно… Врачи не… не успели.
Мать еще долго не могла успокоиться. Отпустив Диму, она присела на диван в гостиной, положив голову на подлокотник. Дима давно не видел ее плачущей. Он в принципе не видел ее в таком разбитом состоянии. На кухне он заварил ей чай, все еще находясь в прострации от факта, что только что его отца увезли в морг.
Ночь, которую Дима провел в квартире родителей, выдалась беспокойной. Несколько часов они сидели на кухне и выкуривали сигарету за сигаретой, от которых, если смотреть правде в глаза, не было толку. Мать уже перестала плакать и сидела за столом, отсутствующим взглядом блуждая перед собой.
– Он не оставил завещания, – произнесла она слабым голосом. – Нам с тобой придется посетить нотариуса.
Диме хотелось сказать «мам, ты серьезно?». Он снова начал узнавать эту женщину, во всем похожую на своего мужа – она думала о бизнесе и наследстве.
– Бизнесом займусь я и наши партнеры, – всхлипнув, выговорила мать, прислоняя ладонь ко лбу. Создавалось стойкое впечатление, что успокаивала она больше себя, нежели кого-то другого. – Он так хотел. Тебе мы отдадим часть деньгами.
Дима грустно усмехнулся – конечно, им стоит говорить именно об этом вместо того, чтобы поговорить о том, как давно у отца гипертония, о которой Дима почему-то узнал только несколько часов назад.
Внешне оставаясь спокойным, он, в противовес внутреннему самоощущению, лицемерно кивнул головой.
– Конечно, мам.
Похороны состоялись через день. Этот день был взят на то, чтобы оповестить коллег и друзей отца о его внезапной кончине. Реакции были самые разные – за исключением радости, естественно, – и так как обзванивала всех мать, Дима был уволен от всяких стенаний удивления, сдержанных соболезнований и плаксивых интонаций.