Дима поехал на свою квартиру за черным костюмом и заодно оставил там бедного Ириса, которого затаскали по разным местам, как лягушку-путешественницу.
На сами похороны съехалось не так уж и много людей: трое коллег и друг детства.
Стоя над вырытой ямой на кладбище, Дима ощущал, что вот оно – несмело зарождающееся в нем осознание. Гробовщики поставили гроб недалеко от горки возвышающейся над будущей могилой, перекопанной земли.
В гробу отец лежал бледной куклой. Его руки покоились на животе, как и положено, но до чего неестественной была эта смиренная поза для него – она не вязалась с экспрессивностью, с которой он некогда размахивал руками в процессе деловых или семейных разговоров. Больше всего неестественными были его губы. Патологоанатом всего лишь выполнял свою работу, но эта работа обезобразила привычные Диме жесткие и острые черты лица, сделав их кривоватыми и немного расплывчатыми.
Отец лежал в гробу в его неизменном черном костюме с синим, аккуратно сложенным платком в нагрудном кармашке.
Настало время прощаться. Когда очередь дошла до Димы, он робко протянул дрожащую руку, чтобы погладить холеную, почти старческую щеку. Она была холодной, как лед, и в тот момент Дима навсегда запомнил это ощущение на своих пальцах.
Когда все попрощались и отошли от гроба, могильщики закрыли его крышкой, и в этот момент Дима понял, что больше никогда-никогда его не увидит. Он не знал, почему, но слезы легко и естественно покатились из его глаз. В пылу прошлых споров он всегда думал, что не проронит и слезинки, если отец отойдет в мир иной, но, как оказалось, это обида говорила в нем тогда. Дима плакал и жалел о нереализованных хороших отношениях с ним, о тех моментах, которых никогда не было, о невозможности теперь сказать ему о том, насколько ему действительно жаль, что они стали друг для друга разочарованием.
По итогу напряженного дня Дима осознал, что все происходило как в тумане. Он едва помнил лица, произнесенные кем-то слова, едва помнил, как закрытый гроб погребли вниз. Только на ладони все еще оставалось фантомное ощущение холодной горсти земли, которую он кинул вместе с остальными на крышку дорогого, сделанного из красной древесины «погребального ящика».
В полном раздрае он безвылазно провел у себя дома несколько дней. Он чувствовал себя так, словно жизнь снова его поимела. Он анализировал ее, эту свою жизнь, и раз за разом приходил к выводу, что кто-то где-то там наверху его особо не жалует, иначе как объяснить эту череду безотрадности и безнадежности, которые сваливаются на него со скоростью света. Может, это знак? Может, вселенная говорила ему таким образом «тебе здесь нет места, парень»? Так оно и было. Дима уже давно оторван от всех прелестей жизни: от осознания самого себя, от любимого увлечения, от той, кого он слепо нарекал лучшей подругой, которая в итоге оказалась для него чем-то большим, от мечты начать все с чистого листа – прошлое не хотело отпускать его, но он пытался уйти от него. Правда пытался. Он оторван от возможности видеть мир полноценным и ярким, от желания вообще что-либо делать. Он – амеба, безвольно плывущая по течению. Разве это жизнь?
Конечно нет. Это существование.
Дима решил, что вот он – этот момент, который он осознал ещё в стационаре, и теперь настало время для заключённого с самим собой пакта.
Самое парадоксальное для Димы заключалось в том, что таблетки действительно помогли ему – они очистили саму идею добровольного ухода от ненужных слез и соплей, превратив, казалось бы, мимолётный эмоциональный каприз в четкое, спокойное намерение. И это были не «суицидальные мысли», которые бы ярлыком повесили на него в диспансере, а порыв души, которая просто-напросто устала.
Закидывая в себе очередную порцию таблеток, Дима знал наверняка – просто есть болезнь, от которой нет лекарства.
Есть болезнь, от которой нет лекарства
На встрече с матерью и нотариусом Дима присутствовал только физически. Его мысли были далеко от дорогой, люксовой конторы, в которую они с матерью пришли, чтобы окончательно расставить все точки над «i». Слова «завещание», «наследство» и «покойный» звучали так часто, что хотелось заткнуть уши. Диме претила сама идея поспешной «дележки», словно человек для того и умирал, чтобы стать причиной оставленного за собой пока еще не поделенного между родственниками состояния.