Дима застыл, и его остекленевшие глаза красноречиво говорили о том, какую эмоцию он сейчас испытывал. Отец залез в карман пиджака и достал телефон, всматриваясь в экран.
Тринь-тринь-тринь.
Звук предательства.
Нет, честное слово, Дима закрыл бы на это глаза, закрыл бы глаза на все недопонимания, которые были между ними, но отец принял вызов, встал с места и поспешно удалился из зала.
В приглушенном свете отбросила блик мамина белая эко-сумочка. Три секунды – и ее шарфик помахал Диме уже из дверного проема.
Дима не подал вида. Только внутри с оглушительным треском обрушилась наивная мечта о мало-мальской возможности разговаривать, наконец, с родителями на общем языке. Языке, который был важнее, чем любые языки мира – язык, на котором общаются без слов дорогие друг другу люди. Это был язык взаимопонимания. И он только что остался шальной мечтой, взбредшей в голову глупому мальчишке.
Остаток мероприятия Дима высидел еле-еле. Его кидало в две крайности – срочно что-нибудь сделать, вытворить и не делать совершенно ничего. Призовое место он не выиграл, но да плевать. Дима не питал себя ложными надеждами на этот счет, считал, что нужно просто понабраться опыта.
Дальше – туман. Дима трясся до работы сначала в метро, потом на автобусе, и ладно бы у него играла в наушниках музыка – на деле же он вставил наушники, чтобы приглушить звуки бурлящего вокруг мира, и не включил ни единой песни, даже из тех, которые он сохранил в отдельном плейлисте на случай, когда все идет откровенно хреново. Дима не хотел слышать ни единого звука, кромке звука мертвой тишины.
На работе он почти насильно заставлял себя быть улыбчивым и доброжелательным. Обычное «хорошего вечера!» он тянул из себя клещами – это был болезненный процесс. Благо, почти все свои пол смены он стоял за кофемашиной и лишь изредка взаимодействовал с гостями заведения.
Обычно Дима любил находиться в кофейне. Обычно ему нравилось переплетение красного, зеленого и белого цветов в интерьере. Обычно нравилось, что над каждым столиком висела красивая лампочка с белым минималистическим плафоном. Обычно нравилось, что кофемашина была не автоматической, а как положено двухрожковой, потому что при каждом изготовлении напитка он мог вложить свою душу в процесс: сначала постараться идеально ровно протемперовать кофейную таблетку, затем вставить холдер в кофейную группу, нажать на кнопку пролива и подставить стакан как раз в ту же секунду, когда начиналась экстракция. Обычно.
Но не сейчас.
Все, чего он хотел – прийти домой и завалиться в кровать.
Его коллега Лера в тот вечер была единственной, кто заметил димино непривычное состояние.
– Дим, ты же знаешь, что тут у каждого второго сотрудника беды с башкой. Может, ты тоже – того, а?
Конечно, она сказала это в шутку, однако Дима воспринял это слишком серьезно и посмотрел на Леру убийственным взглядом.
– Глупости.
Придя домой после смены, Дима без чувств завалился в кровать и заснул, словно силы покинули его еще на работе. Он стал часто уставать, даже проделанные им полтора километра от кофейни до остановки отозвались в нем сильнейшим упадком сил. Он чувствовал себя в крайней степени паршиво, каждое действие, сделанное им, был из-под палки. Дима ненавидел себя за это и в то же время недоумевал, почему мир внутри него, который он строил все свои двадцать лет с помощью темперамента, крепкого характера и справедливого мировоззрения, – этот мир расстроился подобно старой гитаре. Мир окрасился в серый, и в нем не осталось ничего, что Дима взращивал в себе целые годы жизни, кроме глубокой и непонятно откуда взявшейся тоски.
Проснулся Дима совершенно разбитым.
– Ты что, не выспался сегодня? – спросила Алиса, когда они встретились в студии для съемки одного запланированного видео, еле втиснутого в ее плотное расписание. Дима давно обещал ей снять какой-нибудь эстетический ролик с ее участием.
– Не выспался, – монотонно согласился Дима, беря свою камеру. Сегодня он проснулся правда совершенно разбитым.
Алиса уже разделась и сидела на диване в одном кружевном синем белье. Это было ее идеей, включая атрибуты вроде лежащих на журнальном столике огромных разноцветных леденцов. Студию выбирала тоже Алиса. Их окружало полукруглое помещение, в центре которого стоял бело-золотой диван на фоне черно-белой картины Мерилин Монро. Алисе нравилось.