— Значит, что у нас, — говорил он так, будто только что вернулся к давнему разговору. — Вот постановление, вот решение прокуратуры. Вот выписка от коммунальщиков, — всё это забирал в свои руки Травмированный, но даже не заглядывал в документы, зная наперед, что там написано. — Машина подойдет завтра, мы поможем вам собраться, скажите, когда вам удобно.
— Да неудобно нам, — ответил ему на это Травмированный. — Неудобно. Не будет никакой машины.
— Ну как не будет? — на миг растерявшись, седой заговорил со скрытым злорадством. — Будет. Я уже договорился.
— С кем? — холодно спросил Шура.
— С водителем, — также холодно ответил седой.
— А с нами? — поинтересовался Шура.
— Что с вами? — сделал вид, будто не понимает его, седой.
— С нами вы договорились? — Шура не скрывал скепсиса.
— А разве нет? — седой тоже заговорил скептически.
— Нет, — заверил его Травмированный. — С нами никто ни о чем не договаривался. Так что машина может не приезжать.
— А как же выписка от коммунальщиков?
— А мы ложили на коммунальщиков, — пояснил Шура. — И на их выписки тоже, — расставил он акценты.
— Правда? — немного поплыл седой.
— Правда, — снова заверил его Шура.
— Саша, — выперся с кейсом в зубах Николаич, — ну хули ты демагогию разводишь?
— Рот закрой, — коротко приказал ему седой и снова повернулся к Травмированному. — Послушайте, вы же серьезный человек, должны понимать, если вы не пустите завтра нашу машину, мы подгоним бульдозеры, и тогда вам придется паковаться самим. Вы это понимаете? У нас бумаги на руках.
— Послушайте, — Шура заговорил тихо и доверительно. — Вы же тоже серьезный человек. Вы сами всё знаете про эти документы. Это рейдерство.
— Какое рейдерство, Саша! — вскрикнул из-за спины седого Николаич, чуть не выпустив из зубов кейс. — Какое, на хуй, рейдерство!
Седой пропустил мимо ушей всхлипы Николаича, выдержал паузу и с металлическими нотками в голосе переспросил:
— Значит, вы отказываетесь освободить территорию?
— Без понтов, — подтвердил Шура и удобнее уселся на капоте.
— Ну, ладно, — как-то нехорошо произнес седой и повернулся к Николаичу. — Николаич, свяжись с Марленом Владленовичем. Нужно это решить.
Но тут Николаич внезапно весь обмяк, выпустил кейс, поставил его перед собой на асфальт и потупился.
— Эй, — повторил седой. — Ты меня слышишь?
— Слышу, — едва выдавил из себя на смерть перепуганный, но связанный какой-то страшной пионерской клятвой Николаич.
— Ну так звони, — с нажимом приказал ему седой.
— Не буду, — тихо ответил Николаич, заливаясь потом.
— Не понял, — окончательно напрягся седой, добавляя голосу огня и металла.
— Нельзя, — прошептал Николаич. — У нас односторонняя связь.
— Что? — взорвался наконец седой.
— У нас связь, говорю, односторонняя, — постепенно Николаич овладел своим голосом, говоря тверже и увереннее, зная, очевидно, что пока действует по инструкции — проблем не будет, — я не могу просто так ему позвонить.
За всем этим чувствовался такой подтекст: сам облажался, сам давай и разруливай, и нехуй меня лишний раз заставлять переживать моральный стресс, которым для Николаича, безусловно, был каждый разговор с этим их Марленом Владленовичем.
— Ну и что делать? — седой, похоже, не привык отступать, поэтому давил, на что мог.
— Он сегодня будет звонить, — собравшись с мыслями, произнес Николаич. — В двенадцать.
Седой резко дернул рукой с часами.
— Это же через сорок пять минут? — сказал растерянно. — Подождем? — обратился к Травмированному, который вдруг оказался хозяином положения, от которого здесь всё по большому счету и зависело.
— Подождем, — согласился Шура, — подождем. Пошли, — обратился ко мне, — покурим.
И, спрыгнув на асфальт, лениво обошел седого и двинулся за строения, в сторону взлетной полосы. Я — следом. Эрнст, оказавшись между седым и Николаичем, нервно затоптался и, пренебрегая всеми правилами гостеприимства, побежал за нами.
Трава вдоль полосы была скошена и остро пахла застывшим соком. Строения — темные и пустые, как кухонная посуда, — призрачно высились среди осенней растительности, среди кукурузы, что подступала отовсюду, угрожая затопить собой все щели, пробить асфальт своими сухими стеблями и острыми корнями, заползти в окна и канализационные люки, вытянуться на стены и жестяные крыши, навсегда похоронив следы пребывания здесь нескольких поколений авиаторов. Ветер приносил от гаражей запах нагретого солнцем машинного масла, которое въелось в землю, делая ее бесчувственной.