Сестрички сразу рассказали про Ольгу. Говорили о ней с нескрываемой обидой в голосе, жаловались на ее сложный характер, на плохие манеры, на недисциплинированность. Однако, не зная, кем я на самом деле прихожусь больной, дальше не распространялись, только вздыхали, не ожидая от меня понимания.
Ольга была в палате одна, наверное, мягкосердечные сестрички просто не решились кого-нибудь к ней подселить. Спала на своей кровати, безмятежно улыбаясь во сне. Была в потертых левисах и теплой бейсбольной куртке. Правая штанина разрезана до колена, гипс на стопе напоминал новый кроссовок. Волосы ее горели под полуденным солнцем, а кожа растворялась на белоснежных простынях, словно молоко на рисовой бумаге. На стульях и на полу стояли цветы в наполненных водой банках. В цветах блуждали осы и бабочки, по-осеннему усталые и невнимательные. Я осторожно сел на край кровати. На полу валялись апельсины, лежали раскрытые книги, телефон Ольга не выпускала из рук даже во сне. За окнами стояли яблони, безнадежно оборванные больными и сестричками, ветви сухо дрожали под легким ветром. Вдруг мелкое яблоко сорвалось с ветки и гулко ударилось о жестяной подоконник. Ольга открыла глаза.
— Герман? — спросила. — Ты что тут делаешь?
— Проведать пришел. Кто это тебе столько цветов принес?
— Никто, — ответила она, какое-то мгновение подумала, потом решила, очевидно, не хитрить. — Это я сестричек попросила принести. Хотела, чтобы ты подумал, что мне тут кто-то цветы носит.
— Ну, я так и подумал.
— Хорошо, — сказала Ольга. — Очень хорошо.
— Как нога? — поинтересовался я.
— Да нормально, — Ольга посмотрела, не было ли сообщений, и отложила телефон в сторону. — Я еще вчера просила, чтобы меня отпустили, сказала, что всё нормально. Так они тут такой скандал устроили.
— Они говорят, что это ты скандал устроила.
— Ну да, — обиделась Ольга. — Делать мне больше нечего. Ничего — сегодня еще полежу, а завтра — домой. Работы куча, а я тут валяюсь.
— Как ты ее хоть сломала?
— Дверь хотела закрыть. Они меня так разозлили!
— Чего они вообще хотели?
— Кто их знает, — Ольга снова схватилась за телефон, покрутила его в руках, положила назад. — Всё что-то выпытывали, вынюхивали, мерзкие такие, противные. А еще, представляешь, у одного из них лысина сбоку.
— Как это — сбоку?
— Ну так — не посередине, как у всех нормальных людей, а сбоку, над ухом. И он всё время что-то переспрашивает, будто плохо слышит, и этой своей лысиной лезет тебе прямо в душу. Ну я и не выдержала, выгнала их.
— Ты прости, — сказал я ей, — что из-за меня столько проблем.
— Да ладно, — ответила Ольга. — Сама виновата. Я сначала ужасно злилась на тебя, потом успокоилась. Хорошо, что ты пришел. Ты останешься?
— Ну, если можно.
— Оставайся, конечно. Видишь, меня тут родственники апельсинами завалили, я себя чувствую, как на Новый год.
— Почему на Новый год? — не понял я.
— Мне в детстве апельсины всегда покупали на Новый год. Ну или когда я простужалась и сидела дома. Так что я чувствую себя школьницей. Давай, помоги мне всё это съесть.
— Хорошо, — согласился я и начал чистить ей апельсин.
Апельсины были теплые, словно лампы дневного света. Они брызгали соком. Ольга брала дольки апельсина, сок стекал по ее пальцам. А поскольку пальцы у нее были длинные, то стекал он бесконечно долго, пока она не смахивала капли легким движением.
— Послушай, — сказала, — я знаю, что Шура что-то там организовывает. На аэродроме.
— И что?
— Ты же будешь там с ним?
— Ну, буду.
— Смотри за ним, ладно? — попросила Ольга.
— А чего за ним смотреть?
— Он какой-то странный в последнее время. Стареет, наверное.
— Наверное, — не возражал я.
— Будь возле него, хорошо?
— Хорошо.
— И сам будь осторожен, — попросила Ольга.
— Да ладно. Что может случиться?
— Надеюсь, ничего, — ответила она. — Почитай мне, — попросила вдруг.
Я поднял с пола книгу. Какое-то пособие по бухучету. Страницы были щедро залиты кофе и почерканы карандашом, будто кто-то хотел переписать всё заново.
— Что-то интересное? — спросил я Ольгу.
— Взяла, что было в офисе, — объяснила она.