— Эй, Шура, — голос его звучал сухо и испуганно, — хуй с вами. Валите отсюда.
— А как же вне игры? — переспросил его на всякий случай Травмированный.
— Не было вне игры, — развеял его сомнения бригадир. — Не было.
В темноте мы выехали на трассу. Луна выкатилась нам навстречу и осветила желтым светом салон автобуса. Лунный свет лег на лица моих друзей, которые в основном спали. Глазницы их в этой полутьме запали и потемнели, скулы заострились, и головы покорно свешивались с плеч. Возле автозаправки водитель притормозил. Я махнул рукой, но все спали, так что и прощаться было не с кем. Один только Травмированный подошел и пожал руку. Но и он ничего не сказал. Я спрыгнул на землю. Двери закрылись. Автобус медленно тронулся с места и исчез за деревьями.
6
Эрнст позвонил сам. Я даже не успел про него вспомнить, как он уже звонил, чтобы спросить, когда я буду. Я попытался передоговориться, объяснил, что занят, что у меня сегодня важная встреча, что жду особого клиента, что не очень хорошо себя чувствую, и предложил встретиться в другой раз. Эрнст терпеливо всё это выслушал и сказал в конце:
— Герман, иногда человек не знает, от чего отказывается. Поэтому лучше ему иногда вообще не отказываться. Ты меня понимаешь?
— Понимаю, — сказал я.
— Когда тебя ждать?
— Давай в два, — сдался я.
— В полвторого, — ответил на это Эрнст и положил трубку.
Я пошел к Травмированному. Выслушав меня, тот заученно разозлился, сказав, что я вместо того, чтобы хоть раз ему помочь, занимаюсь непонятно чем и таскаюсь с разными хуями, что он меня никуда не повезет и чтобы я взялся наконец за ум.
— Герман, — кричал он, — зачем тебе танк, сам подумай?!
— Косить на нем буду, — раздраженно отвечал я. — Ты что — бензин зажал?
— Ничего я не зажал, — обиделся Травмированный, сбросил грязные рукавицы и пошел на улицу заводить свою легковушку.
Ехали молча. Спустились в долину, перескочили мост, въехали в город. Травмированный время от времени кивал головой проходящим мимо женщинам, которые его узнавали. Проехали автовокзал, элеватор, добрались до железнодорожного переезда. Тут Шура остановился и сказал:
— Ну всё, — сказал, — дальше я не поеду. Не хочу, чтобы меня там видели.
— Что такое?
— У меня там знакомая, — объяснил Травмированный, — думает, что я сейчас в Польше. Я ей сказал, что поехал по бизнесу, понимаешь? Не хочу палиться. Дальше пешком дойдешь, тут недалеко.
— Я знаю, — ответил я и открыл дверь.
Пригород сменился одиночными домами, дальше начинались сельхозугодья, становилось всё меньше людей и всё больше животных. Коровы паслись, привязанные к земле крепкими веревками, как дирижабли. Дорога, отходящая от трассы к аэродрому, совсем заросла. Железные ворота на въезде поржавели, черные металлические звезды висели, как умершие планеты. Я подошел, толкнул ворота. Они тяжко заскрипели и открылись. Во дворе стоял Эрнст. Похоже, заметил меня еще с дороги и теперь ждал во всеоружии. На нем был китель британского пожарника, надетый на черную армейскую майку, и джинсовые шорты, что поддерживались немецким ремнем, на бляхе которого было написано «С нами Бог». На ногах у него были кеды, и был он похож на фаната Айрон мейден. Подошел ко мне и молча пожал руку.
— Хорошо, что ты приехал, — сказал.
— Знаешь, — мне хотелось, чтобы он понял, чего мне стоило сюда добраться, — лучше бы мы все-таки перенесли эту нашу встречу.
— Время, Герман, время, — ответил на это Эрнст Тельман. — Кто знает, сколько его у тебя осталось.
— Это ты к чему сказал? — не понял я.
— К тому, что нужно входить в двери, которые нам открывают.