— Занимательно, госпожа, хвостом вертишь, — протянул он и через некоторое время добавил, почесав ухо: — А на что, всё же, смотреть? На камни и иссохшие корни?
— А хоть и на них, господин Клайв. Хоть на них...
Она хотела что-то сказать, но осеклась, ругнулась, принялась растирать пострадавшую ступню. К букету едких ароматов добавился металлический запах йода.
— А почему ж ты босая, мазель? — мельник обернулся, с жалостью поглядел на распухшие ноги. — Денег на лапти нет, а?
Эсагена снова фыркнула, покачала головой.
— По таким путям идти — лаптей не напасёшься. Мне так сподручней. Кожу земля режет, а тело и дух земля питает. Потому я и юбку ношу, а не брюки, как некоторые модницы. Мне нужна поддержка Матери-Природы, моя законная женская сила, дарованная нашему роду. Она разрушает... и созидает. Что ж вы наморщились, господин Клайв?
Мельник не решился ответить. Думал, водя языком по дёснам: «Девчонка, видно, училась у сельской бабки-шептухи... вот оттуда и дурь в башке, и йод в сумке, и говор наш, деревенский, хоть на крестьянку не похожа. Н-да, вот откуда такая мантия с красными ниточками, вот откуда сверкающая пуговица на бархатном плащике». Пазл медленно складывался.
— Лет-то тебе сколько? — спросил мельник.
— Четырнадцать весной было.
— Гм.
Ехали дальше молча, глядя на небосвод, разгорающийся тысячей розблесков. Звёзды падали одна за другой. Приближался праздник Луга, завершая лето и приглашая осень, в воздухе пахло зрелыми яблоками. Клайв не шибко верил в приметы, но загадывал желания. Одно за другим.
Луна горела холодно, очень холодно той ночью.
— Слышишь, Эсагена? — мельник не выдержал тишины, широко зевнул. — А ты не боишься одна?
Путница долго не отвечала, боролась с пуговицей. Расстегнувшись, наконец, подложила плащ под голову, легла, повозилась. Белая рубаха была подпоясана зелёной верёвкой, и верёвку Эсагена намотала на правое запястье, вдохнула морозный ночной воздух полной грудью. В носу защекотало от горького запаха трав и душистого перца, росшего вдоль дороги.
— Выбора не имею, — она положила руку под шею. — Не с кем мне путешествовать, дядя. Брат был... да где он теперь — не знаю. Давно это случилось, как и в прошлой жизни. Рассказать?
— Конечно, — мельник рванул уздцы. — Эта ночь для рассказов, девушка. Небо так и просит историю. И сказочную.
Эсагена поправила юбку, отбросила волосы. Удобное положение всё никак не отыскивалось.
— Насчёт последнего, – сказала она, выдыхая, — не обещаю. Сказочница из меня неважная, финал то и дело и подпорчу. Ну, так и быть, господин Клайв... слушайте. Так вот, был у меня брат, часто говорил о маме. О маме, которую я никогда не видела, но которая мне снится каждый год так отчётливо... Сказки про Кайсальское царство рассказывал на ночь, как она ему когда-то. Про кайсальских принцесс и принцев, то есть. А потом брата выкинули из барского дома. Он работал садовником, но что-то там не заладилось, наверно, куст постриг криво, или тля розы пожрала. Денег у нас совсем не осталось. Брат решил отправить меня в приют на воспитание, а сам уехал в далёкий южный город, обещался вернуться с изумрудами и рубинами, купить мне бо-о-ольшущую куклу, — она показала руками, но мельник всё равно не увидел спиной. Осеклась, всхлипнула. — Не вернулся, как понимаешь. Ни с изумрудами, ни с куклой. Никак.
Она помедлила. Мельник не торопил, не перебивал сожалениями, хотя хотел. Кобылка тихо ржала и стригла ушами, отбиваясь от комаров.
— Так до двенадцати лет я и прожила. — Эсагена хлопнула себя по руке, тоже отбиваясь, но успешнее. — Ожидая. Знаешь, грустно. Но в приюте было не так уж и плохо, если не считать, что я получила ужасную мозоль от писанины и исколола пальцы шитьём. Дурно у меня всё это рукоделие получалось, господин мельник. А в остальном — вполне сносно. Меня научили трём языкам. Слушай:
Devant moi marchait Nathalie,
Il avait un joli nom, mon guide —
Nathalie!
Мельник одобрительно крякнул. Эсагена, войдя во вкус, промурлыкала другое: