…Hen Cerbin dic’ss, aen n’og Ziriael
Aark, aark, caelm foile, te veloe, ell?
Ziriael veloe que’ss aen ess’an irch
Mab og, Hen Cerbin, vean ni, quirk, quirk.
— Красиво, — отозвался Клайв, когда она закончила. — Но я не понимаю этих языков, девушка.
— Это красивые песенки, — объяснила Эсагена, — на эльфийском и на древнем наречии. А на гномьем языке песен мало, но все некультурные.
Помолчали. Луна зашла за тучи, и стало совсем темно. Эсагена, свернувшись калачиком, продолжила:
— Так вот я и жила, пока не выросла из приютских стен. А потом меня культурно попросили с остальными повзрослевшими воспитанницами. На фабрику, значит, работать, штопать одежду богатым людям. Получалось, как понимаешь, у меня скверно. Хозяйка портной лавки говорила, что я перевожу нитки зря, порчу дорогую ткань. Била меня деревянными чурками и заставляла только подметать. Иногда мыть окна. Такая собачья жизнь мне уже пришла не по нраву, господин мельник, и я через годик убежала. И стала путешествовать.
— Вот как, — протянул Клайв, поднимая брови. — Бойкая ты, однако, мазелька. Сбежала, значит. Я-то думал, о таком только в детских книжках пишут. Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл...
— Смеёшься, господин? Ну-ну. Вот только я повидала уже значительно больше, чем пишут в книгах. И море тоже. Да, добралась до самого моря Элинн. А знаешь, как мне удалось?
Мельник хмыкнул, потянулся, сдержал зевоту.
— И как же?
— А вот, гляди!
И Эсагена, скрещивая, поднимая и опуская руки, создала яркий шар. Магический фонарь мерцал, как настоящая звезда, остановился над самой лошадиной гривой и стал освещать путь. Мельник охнул, стараясь не вскрикнуть.
— Так ты магичка, мазель! Самая настоящая...
— Да-да, — она подняла голову. Мельник наконец разглядел: грязные чёрные волосы чуть ниже плеч, острый узкий подбородок, никак не вписывающийся в детски круглые черты смуглого лица, маленький нос. Глаза самые обыкновенные, ничем не горящие, длинные, чужие. На подбородке краснела свежая ссадина. Маленькие шрамы, как от цепких малиновых лоз, покрывали щёки и лоб.
— Не похожа, правда? — спросила она, рассматривая обкусанные пальцы. — Знаю. Но это пока. Скоро я доберусь до холма и узнаю правду о своей жизни, о судьбе дорого мне человека, слышишь, Клайв? И тогда обрету смысл, тогда мне всё станет понятно, и я прямо похорошею, засвечусь вызывающей, дерзкой красотой, как бледные ровные аристократки, — девушка перевела дыхание. — Мама мне так говорила, когда приходила во сне...
Путница вдруг наморщилась, закусила губу.
— Она всегда мне в канун Луга снится. И приеду я к её месту, на холм, как раз на Лугнасад. И тогда увижу всё своими глазами, её историю прочту. Ещё не знаю, как. И потом пойду в город, получив её силу, нет, Силу. Настоящую магическую Силу, мой заветный дар предков, обещанный судьбой. И тогда все, глядя на меня, будут с восторгом говорить: чародейка идёт...
Небо горело мириадами белых осколков.
Ночь разлилась над ними чернотой ненастного неба и мелкими розблесками. Лес клонился к земле, шуршал ветер, где-то ухала сова и выл голодный волк. «Гроза будет, — подумала девочка, потирая сонные глаза, — воздух землёй пахнет».
— И тогда, — закончила она, вытаскивая из-под ребра сбившуюся ткань, — я буду творить заклинания по-настоящему, а не фокусничать, как раньше на рынках... За два медяка на хлеб... И буду, господин мельник, путешествовать в дорогих кожаных сапогах, не в ваших лаптях.
Путница довольно засопела. Мельник покряхтел, щурясь от порывов ветра, прикусил губу.
— Эсагена?
— А?
— Спи спокойно, — он проводил очередную звезду взглядом. — До долины ещё далеко, тебе нужно набраться сил.
Она слабо улыбнулась.
— Спасибо тебе, добрый дядя Клайв. Знаешь что? Когда я буду могущественной-могущественной, я наколдую тебе новую шляпу, потому как эта уже истёрлась. И... — она погрызла палец, — и приготовлю эликсир, чтобы твоя жена не плакала по ночам. И чтобы вам обоим тоже снился кто-то важный и любимый, как мне мама... только на Йуле, а не на Луг.
Мельник не успел удивиться. Девочка уже дремала, отвернувшись спиной.
2
Утро было туманным и холодным. Кобыла замёрзла и, кажется, поранила копыто чем-то острым, захромала. Мельник полудремал, и мечтался ему тёплый дом, тарелка риса с варёной морковью и базиликом. Эсагена давно проснулась и наколдовала в воздухе зеркало, вытирала лицо мокрой тряпкой, мазала вчерашней мазью ссадину и царапины.