— А, проснулись, господин Клайв, — сказала она, когда мельник вздрогнул и что-то забормотал. — А шляпу вы ночью обронили. Вон, около лежит. Не за что.
К долине они подъехали, едва солнце окончательно высвободилось и окрасило верхушки сосен яркой желтизной, стало резать глаза. Земля в Реккии была голубоватой: так на поверхности проступала глина, и даже низкая трава не зеленела, а скорее синела под блеском росы.
— Вот она, долина Реккская, как и заказывала, мазель, — кивнул мельник, натягивая вожжи. — Холм уже виднеется. Во-о-он там, — он ткнул пальцем в сторону.
Эсагена ловко спрыгнула, накинула плащ, по-атамански положила ладонь на рукоять кортика. Глубоко вдохнула прохладный утренний воздух. Подняла павлиньи глаза, и Клайв понял, как ошибся ночью: они были невероятного цвета — фиолетово-сизые, горящие, как драгоценные сапфиры.
— Спасибо, господин мельник, — сказала чародейка. — Я тебя ещё встречу, так чувствую. А чутьё меня не подводило, так и знай. Готовься, значит, к гостям. И вот ещё напоследок, раз заплатить монетой я не могу.
Она достала из кошелька, оттягивавшего тонкий пояс, пригоршню мерцающей пыли, дунула, прошептала что-то. Пыль легла вокруг больного лошадиного копыта и заискрилась жёлто-зелёным. Кобыла, фыркнув, пошла ровно и больше не хромала.
— Спасибо тебе, Эсагена, — крикнул мельник уже на ходу, помахивая кепкой. — Маленькая госпожа с большой судьбой.
— Береги себя, Клайв. Прощай.
Пахло мёдом, хвоей, свежепокошенной травой и гнилыми грушами. Вдоль дорог распускались цветы. Тропинка бежала прямо, и до холма Эсагена дошла скоро, едва солнце поднялось так высоко, что грело макушку.
3
На старой акации сидел соловей. Пел, дурной, громко, привлекая диких камышовых котов, когда следовало молчать и прятаться, прыгал туда-сюда, хохлился. И чирикал, чирикал, то выдавал протяжную трель.
— Кыш, — шикнула на притаившихся в траве манулов Эсагена, и хищники разбежались. — И ты, глупая птица, лети прочь, — девушка подняла голову, замахала руками, — не мешай мне думать.
Но соловей не улетел. Хитро притих, наклонил голову, стал внимательно изучать девушку глазом-бусинкой. Вдруг засвистал, потряс гузкой. И снова зачирикал, закричал.
— Лети вон! — взвизгнула чародейка, разозлившись. Подняла указательный и большой палец, создавая между ними круглые искры, бросила. Соловей спорхнул с ветки, потеряв перо, но не исчез за деревьями, как назло стал летать над Эсагеной, хвататься лапками за волосы. Чародейка снова бросила заклинание.
Всполохнуло. Заклубился серый туман, запахло жжёным сахаром. Соловей упал в пыль и стал превращаться в светловолосого юношу, страшно худого и грязного. Белое тело едва прикрывали клочья пёстрой одежды.
Эсагена, отползая за серый камень, достала кортик, выставила левую руку, подсвеченную алым пламенем.
— Cloi, Cloi, ae aene u, — прохрипел юноша на неизвестном языке, но тут же перешёл на халлинский: — Хлои, ты пришла спасти меня... Это ты... Или... предсмертное наваждение?
Чародейка взмахнула рукой, стряхивая огонь, но кортик не убрала. Прищурилась, медленно и осторожно приблизилась, по-кошачьи переступая колючки. Он извивался в пыли, кашляя и замирая от судорог. «Тела, — вспомнила девушка, — очень страдают от оборотных заклинаний. Сейчас его начнёт мутить, потом скрутит кости и вывернет суставы. Если не дам трав, он умрёт от боли. Паршиво».
— Меня зовут Эсагена, — произнесла она чётко.
Его глаза расширились до пределов возможного, он закашлялся, попытался подняться. И, как предсказывала путница, согнулся в сухом позыве.
— Лежи, — девушка колебалась пару секунд, открыла сумку. — Ты слаб. Я помогу тебе. Я — чародейка. Но если дёрнешься, — она занесла кортик как бы для удара.
Незнакомец шумно сглотнул и кивнул, хотя подтверждать не было смысла.
Спустя некоторое время они сидели около разведённого из опавших веток костра. Чародейка, закинув ногу на ногу, плела тонкие косички, а юноша, представившийся Ликсом, жадно уничтожал предложенный сыр и сливу.
— Аккуратнее, — предупредила она. — Ты не ел целую вечность, жуй хорошо. Медленнее, Ликс, никто не отнимет.
— Если бы, — он шумно запил водой, — двадцать лет были бы вечностью, я уже дважды вечный. Я ждал тебя, Эсагена, дочь Хлои, так ждал... всегда. И верил, что ты отыщешь меня.