Глухо застонав от накатившего бессилия, я тянусь дрожащими пальцами к натянутой плотной ткани, защищавшей возок от мокрого снега, и раздвигаю её в стороны. С трудом согнув ногу в колене и подтянув к груди, неловко цепляюсь онемевшими руками за гладкое выструганное дерево и залезаю внутрь.
Темнота после слепившего своим сиянием снега приятно обволакивает, притягивает к себе, хочется тут же прилечь и забыться сном. Пузатые мешки, до верха наполненные отборными крупами, кажутся отличным укрытием для того чтобы спрятаться между ними, опустить на них свою голову и закрыть глаза.
— Нет! Нет! — яростно шепчу я и, шатаясь из стороны в сторону, отталкиваясь от мешков, прохожу немного вперед к резному сундуку. — Не спи, не спи, — уговариваю себя, опускаясь перед ним на колени и откидывая тяжелую крышку. — Да чтоб тебя! — ударяю кулаком по лбу, увидев содержимое.
От досады хочется кричать. Никакой теплой одежды, никакого приличного платья, никакой обуви — а лишь куча бесполезной ткани, которой разве что обмотаться с головы до ног можно.
Запрокинув голову вверх, тяжело дышу. Каждое движение дается все с большим трудом, от холода трясёт.
— Соберись! — бью себя по щеке и, привстав, тяну отрез атласа на себя.
Цвет беру молочный, чтобы было не столь заметно и было легче укрыться. Обматываю себя старательно, стараясь не оставлять ни одного оголенного участка кожи. Когда глаза привыкают к полутьме, примечаю в углу еще и одеяло, которое непременно заберу с собой.
Монотонное бормотание мужчины раздражает. Он будто специально убаюкивает, прознав, что к нему в сани тайком забрались. Я заставляю себя слушать его, чтобы не пропустить долгожданный момент, когда возница прекратит наконец-то разговаривать с лошадью и соизволит отправиться в путь. Заставляя себя двигаться, чтобы не уснуть, я заглядываю в каждый мешок, отметив не только отборное качество везомых продуктов, но и их разнообразие. Несколько раз подхожу к разрезу ткани, отодвигая грубую ткань из лубяных волокон в стороны и озираясь по сторонам, щурюсь от света.
Когда я уже склоняю голову вперед, не в силах более держать её прямо звучит долгожданная фраза:
— Но! Пошла! — кричит мужчина, и возки дергаются вперед.
С облегчением выдохнув, я собираю всю волю в кулак для прыжка и, задержав дыхание, неловко опускаюсь на корточки.
— Эгей, да я тебе догнал! — раздается окрик снаружи.
Вздох застревает в горле, от неожиданности падаю на спину и прикрываю рот ладошками, стараясь сдерживать рвущийся наружу кашель.
— Я просто останавливался, — невозмутимо кричит мужчина спереди.
— Как думаешь, долго в этот раз жизнь в замке продержится? Или снова все быстренько разойдемся, — басит мужчина, приближаясь почти вплотную.
— Ой нет, — вздыхает возница. — Среди них нет сильных. Скоро все пустыми будем ходить. От слабого одаренного рождается еще более слабый одаренный, а то и вовсе пустой, коли с людьми смешал кровь. Нет надежды на возрождение, лишь себя тешат, учебу им навязывают. Все скрытые от глаз возможности ищут, да пустое это все!
— И виноваты в том мы сами, да осознали поздно, — вторит ему совсем рядом всадник.
Я вслушиваюсь в странный разговор и массирую виски, которые ломит он напряжения. Как теперь выбираться?! Сразу же ведь заметят! Сил не осталось, перед глазами плывёт туман, веки столь тяжелы, что держать одновременно открытыми оба глаза слишком тяжело, чтобы продержаться еще хотя бы немного. Безразличие накатывает, мысли путаются, предметы расплываются в темные бесформенные пятна. Едва шевеля ногами, я добраюсь до сундука и, упав в него, сворачиваюсь калачиком.
— Проклятый дар! Ты забрал все силы. Из-за тебя я умру! — потянув на себя крышку, шиплю и сразу же, не в силах больше совладать с сосущей внутри пустотой, засыпаю.
Я не знаю, сколько нахожусь в беспамятстве, лишь понимаю, что слаба по-прежнему настолько сильно, что едва могу пошевелить рукой. Спертый воздух давит, обжигает легкие, если бы не небольшая щель, которую я оставила то и вовсе бы задохнулась! Затуманенные мысли ускользают, оставляя за собой темноту и спокойствие. Размеренное покачивание убаюкивает, слышатся отдаленные голоса людей. Шею саднит от неудобной позы, руки и ноги затекли, отчего мурашки неприятно покалывают, раздражая. Их хочется смахнуть, согнать с кожи, но приходится терпеть. Слишком мало места. Все что я сейчас могу — это шевелить пальцами ног, чтобы вернуть хоть какую-то чувствительность.
Запах дерева смешивается с запахом дорогих тканей. Так пахнет у зажиточных людей в их гардеробных. Мечта, а не запах. Вздыхаю глубже, провожу языком по потрескавшимся губам и прикусываю огрубевшую полоску кожи, сдирая ее.