съедобному прыгала с земли собачка с маленькой бородкой. На
рисунке она висела в воздухе, и по всему чувствовалось, что до
вожделенного куска не дотянется никогда. Девочка чем-то неуловимо походила на Настю. Скорее всего - кукольностью лица. Собачка - на Дегтяря. И тоже лицом. Точнее, бородкой. Она у нее тоже была почему-то с проседью.
Под рисунком красовалась крупная надпись "А ну-ка отними!"
- Отниму, милая, отниму! - сквозь зубы пообещал сыщик и одним резким движением скомкал фантик в кулаке.
Глава пятьдесят первая
ХИЛЯК
Это лишь в кино телохранитель - это супермен с квадратным лицом, вся жизнь которого состоит из бесконечных подвигов. А в нашей нестандартной стране он чаще всего превращается из телохранителя в слугу, прачку, кухарку и грузчика одновременно. Обычно с Гвидоновым в трехкомнатной квартире на последнем этаже девятиэтажного панельного дома на окраине Горняцка жили два телохранителя. После гибели одного из них остался только молчаливый Суртаев.
Впрочем, Гвидонов не сказал ему об утонувшей картотеке банка, о роковом катере, о смерти товарища по цеху телохранителей. "Уехал", - лениво объяснил он, а сам потом не меньше часа думал, как бы отреагировал Суртаев, если бы узнал правду. Бросил бы хозяина или нет? Страх действует на людей по-разному.
Больше всего Гвидонову нравилось в Суртаеве не его умение гладить рубашку или готовить суп харчо, а почти безостановочное молчание. Он мог не проронить ни слова за день. Сам Гвидонов такого испытания не выдержал бы. Молчание напоминало что-то тюремное. К примеру, камеру-одиночку. А банкир совсем не хотел в камеру-одиночку.
Час назад от Гвидонова спустился этажом ниже Поликарп. Ему он снял однокомнатную сразу после того, как дядька прилетел из Приморска с перекошенным от ужаса лицом и с костылями под мышками. Он очень хотел жить вместе с племяшом, но молчаливый Суртаев на этот раз открыл рот и сказал: "Не положено. Каждый лишний контакт - подарок врагу".
Гвидонов никогда никому ничего не дарил. Он поселил Поликарпа под собой и дал денег на лечение пятки. Трещина от тисков оказалась серьезнее, чем думал дядька. Кости в пенсионном возрасте срастаются тяжело. Иногда и не срастаются. Поликарп надеялся, что срастутся и потому перемещался в пространстве даже меньше, чем советовали врачи: к Гвидонову и назад, к Гвидонову и назад.
Итак, час назад ушел Поликарп, Суртаев вымыл посуду после мужского обеда, покормил попугая, послушал по радио последние новости, в которых ну совсем ничего не сообщалось о его родной Брянщине, и сказал куняющему у телевизора Гвидонову:
- Я это... мусор вынесу. Постойте у двери.
- Хорошо, - зевнув, ответил банкир и не встал.
Суртаев повторил просьбу:
- Постойте, пожалуйста у двери. Второго охранника нет. Надо для безопасности.
- Ну ты пристал как банный лист!
Встав на вялые ноги, Гвидонов широко, в полный размах потянулся и поторопил телохранителя:
- Ну неси! Неси! Я постою...
- Есть, - ответил бывший старший прапорщик спецназа Главного разведуправления Суртаев и исчез за дверью.
Гвидонов нехотя поплелся в прихожую, но голос теледиктора крючком вцепился в спину. "Слово предоставляется президенту Союза обманутых вкладчиков банка "Чага" господину..." Треск паркетной доски под пяткой перекрыл звук, и фамилия президента так и не долетела до слуха банкира.
- Мы полны решимости вернуть наши деньги, - с большевистским пафосом заявил президент, безликий мужичок с серо-зелеными, как доллар, глазами. Мы не остановимся ни перед чем...
Продолжение речи Гвидонов не услышал. Жесткий спазм обжал горло и он рухнул прямо во тьму.
Когда очнулся, почудилось, что в квартире пожар. Кожа на лице готова была лопнуть от жара. Он поднес ко рту ладонь, и жар стянул теперь уже кожу на кисти.
- Отодвинь лампу! - потребовал Жора Прокудин. - Еще рожу ему спалим...
- Кто вы? - спросил Гвидонов у незнакомого голоса.
Лиц он не видел. Казалось, что голос или голоса существуют сами по себе. Как и положено на небесах. Что в раю, что в аду. Судя по жару, его все-таки вознесли в ад. Впрочем, на что-либо иное он и не рассчитывал. Середины-то нету.
- Может, я ему клешни все-таки свяжу? - спросил уже другой голос.
- Хватит ног. Ты учти, Топор, перед тобой интеллигент в третьем поколении. Он грубости не понимает. С ним нужно вести себя цивилизованно...
- Где я? - уже почти не веря в собственное вознесение на небеса, спросил Гвидонов и вздрогнул от ответа.
- Добро пожаловать в ад! - загыгыкал Топор.
- Я тебе что говорил? - огрызнулся Жора.
- А что? Все равно я его в отбивную превращу, если он про "бабки" не скажет...
Далекий голос телевизора развеял последние сомнения у Гвидонова. С добрыми интонациями голос сообщал о погоде. В разных районах планеты она была разной. Для небес такое изобилие выглядело слишком необычно. По идее никакой погоды там не должно было быть. Президент Союза обманутых вкладчиков явно исчез с экрана, но когда в комнате раздался следующий вопрос, Гвидонов подумал, что безликому мужичку с долларовыми глазами удалось выпрыгнуть из телевизора, и теперь именно он, а не кто-то другой спросил:
- Где деньги "Чаги"?
С особым удовольствием произнеся фразу, которая занозой сидела в башке еще с минуты гибели сыщика Протасова, Жора Прокудин ощутил что-то вроде кайфа. Во всяком случае, как-то иначе оценить для себя это чувство он не мог. Оценил и сдвинулся по дивану чуть левее, во тьму.
Единственный свет в зале - настольная лампа - по-прежнему слепил в глаза Гвидонову и мешал оценить обстановку. Он не видел, где находятся грабители.
- Где Суртаев? В чем дело? - дернулся банкир, но веревки слишком прочно удерживали его на кресле.
Свободной левой рукой он попытался нащупать узел, но руку тут же завернули ему под бок.
- Я эту клешню все-таки свяжу! - обрадовался Топор.
- Ну давай, - сдался Жора Прокудин. - Только шустрее... Так где "бабки", хозяин?!
- Вы шутите с огнем! Вас все равно убьют! - еще раз дернулся Гвидонов, но левую руку Топор привязал так неудобно, что он взвыл: - Бо-ольно же! Вы мне плечо вывихните!
- Мы тебе башку снесем, - прошипел Прокудин. - Как твоему телохранителю минуту назад. Без разговоров. Если ты не скажешь, где хранишь деньги банка "Чага"!
- Они утонули, - закрыв наболевшие глаза, ответил Гвидонов.
- Еще скажи, в Черном море!
- Да!.. Именно в Черном море. Вместе с катером...
- Мы не лохи, Эдик, - впервые назвал его по имени Жора
Прокудин. - Мы прочесали дно с аквалангами. В мешках нет денег. Там картотека банка. Глупые, никому не нужные бумажки. К тому же очень жесткие. По нужде даже не подотрешься...
- Я больше ничего не скажу!
- Ты переигрываешь, Эдик... Слишком много пафоса. Это типичный соцреализм. А на дворе другое время. Ты же его, кстати, и сооружал. Или уже запамятовал?
- Я был честным банкиром. Если бы не сволочи из правительства, которые захотели погреть ручки на моем капитале, я бы никогда не вышел из игры...
- Ты - честный? - артистично удивился Жора. - Побойся Бога, Эдик! Мало ли ты душ вытряс, выбивая долги! Или уже забыл? А сыщик по фамилии Протасов и по имени Валентин? Запамятовал, как твои псы расстреляли его у гаражей?
- Каких гаражей?
- Ну, конечно! Подробности тебе не пересказывали! Да тебя они и не интересовали! Главное - результат! А тебе не жалко было мочить здорового тридцатилетнего парня? Думаешь, он сдал бы тебя ментам?
- Я вас не понимаю...
- Может, тебе на французском эту историю пересказать? Я же
забыл, ты во французской спецшколе учился. Мальчик-отличник с красивым произношением. Д'ожурдюн! Пуассон! Се ля ви! Так перевести?
- Оставьте меня в покое! Что вам надо?!
- Ну ты даешь! - вскочив, пнул его ноги в бархатных тапочках Жора Прокудин. - я тебе уже десять минут твержу одно и то же: где деньги банка?! Где ты их спрятал?! Где?!