— Ты что надумал? — накидывая на плечи ситцевый халат, обеспокоенно спросила она.
— Мне, мама, теперь много думать не приходится. Как покатилась моя жизнь под гору, так и будет лететь по ней, пока не расшибется.
— Горе ты мое луковое! — прижав голову сына к своей груди, простонала мать.
Влас тоже обнял мать за плечи. Знакомый и дорогой запах материнского тела взволновал Власа. От жалости к себе он даже прослезился. Но столько натворил и причинил людям зла, что теперь своей беде слезами помочь не мог. Хорошо, что в темноте мать не видела его слез.
В таком блаженном для обоих состоянии они простояли несколько минут.
— Чтобы ты не бедствовала, я принес тебе пятьдесят миллионов рублей. — Отстранившись от матери, он достал из кармана куртки пачки денег и положил их на кровать.
— К чему мне эти деньги? — равнодушно посмотрела на них Фаина Даниловна. — Без тебя меня ждет одинокая старость. Я не хочу, сынок, чтобы ты меня покидал.
— Это невозможно, мама, и лучше меня об этом не проси.
— Куда ты хочешь бежать?
— Зачем тебе это знать?
— Я хочу переехать жить поближе к тебе. Ведь без тебя у меня нет смысла в жизни.
— Можешь переехать в станицу Отрадную Краснодарского края. Я тебя там всегда найду. Поедешь жить туда?
— Конечно, поеду, — без раздумий и колебаний согласилась она. — Пойдем в ванную комнату, я там на тебя хоть вдоволь насмотрюсь.
Влас не мог ей отказать в таком скромном желании. В ванной комнате Фаина Даниловна зажгла свет и не только рассматривала сына, но обнимала его, целовала и плакала с причитаниями.
Такую пытку Влас долго выдержать не мог. Прервав ее, он попросил мать:
— Ты, мама, тут посиди немного одна, я на минутку отлучусь.
Минут через пять он вернулся в ванную комнату с семейным альбомом и ножницами. Быстро перелистав альбом, достал из него фотографию последних лет, на которой был снят с матерью. Зигзагообразно разрезав фотографию пополам, одну ее половину с изображением матери забрал себе, а со своим изображением оставил матери.
— Зачем ты так сделал?
— Когда, мама, ты переедешь жить в Отрадную, то может так получиться, что от меня к тебе придет человек. Твоя фотография в его руках будет пропуском. Тому, что он будет тебе говорить от моего имени, ты должна верить.
— Кто он такой?
— Я пока его сам не знаю, — признался Влас.
Влас пробыл в квартире матери два часа. Они пролетели как одно мгновение. Перед расставанием Фаина Даниловна, трижды поцеловав сына, потребовала:
— Сынок, я тебя заклинаю: не проливай больше людскую кровь!
— А свою можно?
Фаина Даниловна тяжело вздохнула.
— Чем чужую кровь проливать, так уж лучше свою. Меньше греха будет.
— Не обещаю, но постараюсь до крайностей не доходить. — Перед тем как выйти из кухни на балкон, Влас попросил: — Ты, мама, на ночь дверь на балкон не забывай закрывать на шпингалеты.
— Не забуду, — легко, с беспечностью честного человека пообещала она.
Глядя из кухни на сына, поднимавшегося по веревке на крышу дома, переживая за него, Фаина Даниловна недоумевала: «Ведь мой сын всем удался, и красивый, и умный, и ловкий, а вот личная жизнь у него не получилась. Где-то я его упустила, а может быть, уличное воспитание стало для него доминирующим над домашним, родительским? Я потеряла сына. Для чего и кого теперь жить? — с горечью думала она, стоя на кухне перед открытой дверью на балкон, забыв о холоде, находясь вне окружающего ее мира. — Если его не станет, наложу на себя руки», — определилась она, закрывая дверь на балкон и по привычке забыв зафиксировать ее шпингалетами.
Спать ей нисколько не хотелось. Сев на кровать, она вновь задумалась, но теперь о будущих своих планах.
«Придется все тут продавать и ехать жить в Отрадную. Может быть, вдали от здешних друзей у моего сына сложится иная, лучшая жизнь», — такими рассуждениями она вдохновляла себя на предстоящий отъезд из города.
Через день после свидания с матерью Влас покинул свое тайное убежище. Там он оставил записку следующего содержания: «Савелий, благодарю тебя за помощь в побеге из кичи. Ухожу на собственные хлеба. Меня не ищи. Не вздумай из-за меня мстить моей матери. Если ее обидишь, то сильно пожалеешь. Первым пущу тебя в расход. Помни, что я был под расстрелом и не выдал ни тебя, ни Гуру. Пойми меня правильно, хочу перед смертью «попахать» на себя и пожить в свое удовольствие. Влас».
Прочитав записку, доставленную ему Гурой, Савелий со злостью порвал ее и бросил в урну со словами: