Ее руки опухли и почернели, но оперуполномоченные стояли на своем. Тогда Самойлова тоже объявила голодовку. И все другие обитатели следственного изолятора начали барабанить в двери. По существу, назревал бунт. Только тогда оперуполномоченные были вынуждены дать разрешение на перевод Носачевой в общую камеру. Там она, прочту я в одном из документов, подшитых в ее лагерном деле, выпила 40–50 граммов медного купороса. Спасти ее удалось только чудом…
— Послушай, Люда, — сказал я. — А есть ли у тебя инстинкт самосохранения?
— Я не знаю, что это такое. Я несколько раз пыталась покончить с собой. И я не понимаю здешнего, зоновского, смысла инстинкта самосохранения. Какой ценой я должна сохраниться и добиваться досрочного освобождения? Я знаю только одно: меня и в этой, Березниковской колонии могли бы судить за какую-нибудь драку. Бабы-зэчки дерутся чаще, чем мужики…
— Когда меня привезли сюда, в Березники, я попросила назначить мне лечение, так как чувствовала, что нервная система полностью расшатана. Врач посмотрел мою карточку, где были отмечены неоднократные попытки к самоубийству, пообещал назначить лечение, но… Через несколько месяцев я почувствовала себя совсем скверно. Все раздражало, даже громко сказанные фразы, совсем не касающиеся меня. После срывов тянуло спать, тело становилось ватным. Я опять обратилась за помощью к врачам, но мне сказали, что мое состояние объясняется просто: наркоманка! Я сказала, что давно уже не колюсь, хотя имела такую возможность. Меня не слышали…
Куратор (сотрудница колонии, временно выполняющая функции воспитателя) Люды поставила ей после первой беседы свой «диагноз»: «Осужденная внешне спокойная. Жизнь на свободе для нее в тягость. В местах лишения свободы чувствует себя вполне удовлетворительно и другой жизни для себя не представляет».
— Откуда этот дикий вывод? — спросил я Люду.
— Я решила проверить, как у куратора с чувством юмора. Она взяла и записала в тетрадку мои слова.
От себя куратор вывела: «Над самовоспитанием не работает. Рекомендовано воспитывать у себя честность».
Тетрадки с записями о проведенных беседах остаются в колониях вместе с личными делами освобожденных заключенных и хранятся пять лет. Будь моя воля, я хранил бы их вечно…
Обнаружена с нарушением формы одежды: без косынки, в гамашах. (Мужские кальсоны разрешались, гамаши — ни в коем случае.) Объявлен выговор.
За нарушение формы одежды — была без косынки — лишить права приобретения продуктов питания, на один месяц.
Обнаружена контролерами возле 5-го отряда с нарушением формы одежды: без кооынки, в расстегнутой телогрейке…
Систематически нарушает режим содержания. За июнь 1987 года семь (!) раз была наказана за нарушение формы одежды.
Шесть рапортов за косыночки, три за чулочки.
И можно было отправлять в пэкэтэ — помещение камерного типа. Система нарушений называлась. Сейчас эту систему, слава Богу, отменили.
Условия содержания в наших колониях (женские — не исключение) — это ежедневная, ежечасная, ежеминутная психологическая пытка, моральное истязание. Из-за косыночек, гамашей и чулочек Носачева систематически лишалась права на приобретение продуктов в ларьке и вынуждена была поддерживать жизненные силы путем недозволенной связи с волей, требующей изворотливости и постоянного нервного напряжения. Ведь эту связь персонал пытается установить силами «наиболее сознательных осужденных».
— В августе опять был срыв. Я кинулась на председателя совета коллектива Брусницыну. После второй смены я ужинала не в столовой, а в жилой секции. Она привязалась: не положено! В глазах у меня побелело, шум в голове. Что было потом, не помню. Но мне до сих пор стыдно, что я ударила женщину, которая была вдвое старше меня.
Дали мне для начала 15 суток штрафного изолятора и посадили в одиночку, в камеру, где повесилась молодая девчонка. Ее подвергли унизительному обыску, даже, говорили, применили силу, когда она не позволила надзоркам осматривать ее без гинеколога.
Мне было страшно. Я попросила, чтобы меня перевели в общую камеру и сказала: что если не переведут, тоже повешусь. Перевели.
Потом меня решили посадить на шесть месяцев в пэкэтэ. Сама администрация права не имеет. Приехал суд. Начали задавать вопросы.
— Вы хоть понимаете, что вы конченый человек?