— Смотря для кого.
— Даем вам шесть месяцев пэкэтэ.
— Спасибо.
Бумаги были уже готовы. Оставалось только расписаться. Никто не сказал: шесть месяцев — не многовато ли? Об адвокате вообще не говорят в таких случаях. Суд есть, адвоката нет. Считается нормой.
Утром — ломтик хлеба, соль, кипяток. В обед — ломтик хлеба, соль, суп без картошки. Вечером — ломтик хлеба, соль, кипяток. Радио молчит. Одна книга на неделю. Во время обысков отбирали все. Даже второй комплект нижнего белья. Даже газеты, так как ими можно было затыкать щели.
Однажды ДПНК (дежурный помощник начальника колонии) пришел делать подъем. Надзорка не успела нас разбудить. Мы со Светкой Приходько (через месяц ее ко мне посадили) вскочили, спросонок не успели понять, что к чему. За то, что не поздоровались с ним, получили по рапорту. Чуть ли не покушение на его личность.
Разве мог он понять, что можно сойти с ума от бессонных ночей, холода и голода. В камере 12–13 градусов, пар изо рта, по стенам — иней, к обеду на них вода выступает. А когда отключают отопление, что часто бывает, женщины плачут от холода. Постели к вечеру до того сырые, что все предпочитают уснуть на голых нарах, так как переодеться утром не во что. Ложась спать, отогреваешь тело дыханием и засыпаешь только под утро, впадая в беспамятство. ПКТ превращает людей в скотов. Стирка запрещена. Женщина теряет себя…
Камера маленькая. Ходить — разве что по столу. Ноги опухают. А сколько молодых девчонок болеют после ПКТ туберкулезом, женскими болезнями!
Через шесть месяцев Брусницына встретила меня, привела в отряд, включила радио и заплакала. С ее слов, ей стало жалко меня. Я долго слушала. Потом сказала, что я ее не виню. Что сделаешь, если система такая — натравливают нас друг на друга.
А потом в колонию пришел заседатель того суда.
— Вы Люда Носачева? Я вас сразу узнал. Мне было вас так жалко. Шесть месяцев — это ужасно. Но что я мог? Я — пешка. Но я очень переживал за вас.
— Спасибо, — сказала я. — Не стоило так переживать. Это могло отразиться на вашем здоровье. У меня все прекрасно. Как видите, шесть месяцев пошли мне на пользу.
Работа в колонии — это участь, преодолеть которую дано не каждому. Все они там за одной решеткой — заключенные, и тюремщики тоже. Только одних туда направляет суд, а другие идут добровольно. Одни остаются ночевать, а другие спят дома. Сознаю, что отождествление грубое, но все же в нем что-то есть. Недаром психологи установили, что после десяти лет работы речь, мышление и некоторые взгляды работников колонии необратимо обедняются, примитивизиру-ются. А состояние психики приобретает характер хронического заболевания. После 10 лет работы нужно менять профессию. Как раз тогда, когда появились большие звезды на погонах… Какая может быть отставка?! Что за блажь?!
После 10 лет работы только и приходит настоящий опыт. Но как уберечь от очерствления душу, чтобы опыт этот не был употреблен во зло? Пока что работники колоний каждодневно растлеваются инструкциями, обязывающими их запрещать, отбирать, не верить, не слышать, видеть в заключенном только худшее. А святую свою обязанность — услышать искреннее и наболевшее, увидеть лучшее, спасти падшего — это исполнить дано только тем, кто игнорирует некоторые инструкции, вступая по этому поводу в постоянные конфликты с коллегами и начальством.
Люде Носачевой повезло. После выхода из ПКТ она попала именно к такой воспитательнице — капитану Огурцовой Тамаре Алексеевне.
С июля 1988 года в тетрадке стали появляться совсем другие записи: «Не уверена, что может выйти на свободу раньше срока. Живет одним днем, не имея в жизни никакой цели».
Этот простой и точный вывод относился не только к Носачевой. Так живут все неоднократницы (судимые неоднократно) на строгом режиме. Больше того, так живут многие первосудимки и на общем режиме. В отличие от мужчин, мало кто из них читает, занимается самообразованием и каким-нибудь рукоделием. Это дело психологов — объяснить, что испытывают женщины в неволе, что там с ними происходит. Ясно, что многое — иначе, чем у мужчин. Но условия-то содержания и меры воспитания одинаковые! Вот ведь в чем штука!
Залог досрочного освобождения заключен в самом осужденном, в его поведении. В его надежде на то, что кто-то будет за него хлопотать, кто-то за него поручится. Эту веру в себя Тамара Алексеевна вызвала повседневным вниманием к Люде и некоторыми очень человеческими проявлениями. «Когда я увидела, что она плачет из-за моих нарушений, — говорила Люда, — я даже кирзовые сапоги перестала «терять». А до этого специально оставляла их где-нибудь, чтобы ходить в тапочках, не портить ноги».