Еще одна запись Т. А. Огурцовой: «Встретила Носачеву по дороге из санчасти. Плачет. Говорит: мучают головные боли, до обеда простояла в очереди на прием к врачу, но его вызвали на партбюро. Призналась, что нет сил возмущаться. Что ей в трудную минуту нужно немного внимания и участия, чтобы прийти в себя. Беззащитная, беспомощная девочка. И вся ее грубость — напускная…»
— Мне кажется, что я никогда не жила там, на свободе. Семь лет! Я забыла квартиру, лица родных. Я стараюсь вообще не думать о свободе, — говорила Люда, когда наша беседа подходила к концу.
В эти минуты я уже знал, что буду делать дальше. Просить судебные инстанции внимательно разобраться в ее деле. Она достаточно заплатила за свое первое преступление. Она с лихвой ответила за второе. И еще большим поплатилась за третье.
Почему же она должна продолжать сидеть под замком? Только потому, что судьи не жалели сроков неволи? Кому это сегодня нужно? Ей? Обществу? Нет, я в этом абсолютно убежден, сегодня это не нужно никому. А если так, то дальнейшее пребывание Носачевой в неволе — бессмысленная жестокость.
— Люда виновата — это бесспорно и для нее самой, — говорила мне Тамара Алексеевна Огурцова. — Но с нее довольно. Еще четыре года — это гибель.
И добавила слова, которые нечасто услышишь от работника МВД;
— Это, можно сказать, моя мечта, — чтобы Носачева освободилась.
Спустя полгода президиум Карагандинского областного суда постановил удовлетворить протест в отношении Носачевой, Ягудиной и Самойловой. Исключить из приговора указание о признании их особо опасными рецидивистками, перевести всех троих в колонии об-, щего режима. Снизить всем троим меру наказания. Ягудиной и Самойловой, как более старшим, до 3 лет лишения свободы, Носачевой, учитывая ее молодость, до 2 лет 6 месяцев.
Этот срок истекал у Люды 27 марта 1990 года. Ей оставалось быть в заключении еще три месяца и пройти еще ряд испытаний.
«Начальница спецчасти (та самая, симпатичная. — В. Е.) вызывает, дает расписаться в получении приговора и спрашивает: «Ну, как себя чувствуешь? С чистой душой уезжаешь?» Я сразу не поняла. А она говорит, что мне далеко до Маголы, у которой она куратор. Магола положительная, а я эгоистка. Что она заглянула в мою душонку. Так и сказала — в душонку! Я держусь, говорю: «В чем вы меня обвиняете?» Она: «Ведь это вы с Самойловой заварили кашу в Коксуне!»
«Беспорядки, — писала в редакцию бывшая осужденная Елена Б., — были спровоцированы не только администрацией, но и долгосрочницами, недовольными ужесточением режима. Воспользовались горячностью, неопытностью Носачевой и Самойловой, а сами остались в стороне».
Остались не все. Ну а те, кого привлекли к ответственности, в частности, осужденная Наталья Магола, договорились «валить всю вину на Самойлову и Носа-чеву». Записка, подтверждающая этот сговор, попадает в руки следователя, о ней узнает Носачева, но ей говорят: «Это не документ».
«За что вы решили все свалить на нас? — спрашивала потом Маголу Люда. — Что мы вам плохого сделали?..»
Сейчас, спустя три с половиной года, она так объяснила мне действия Маголы.
«Это на свободе они — жены, матери, дочери, бабушки. Добрые, отзывчивые. А тут они хитрые, мстительные, завистливые, готовые в любой момент толкнуть в пропасть… Я стараюсь их понять. Ведь кто-то когда-то разорил их гнезда, отнял детей, даже грудных, предал чувства, лишил любви, влез в душу грязными руками. Отсюда и вытекает: пусть и другим будет плохо, пусть всем будет плохо — не мне одной!»
Я так ответила начальнице спецчасти: «Ну как мог кто нибудь за нами, новенькими и молодыми, пойти? Это презрение ко мне — за что? Разве по моей вине Магохе и другим не сократили сроки? Разве я их дела разбирала? А может быть, все-таки карагандинским судьям было виднее?» Начальница смотрит на меня ненавидящим взглядом и цедит: «Теперь все понятно мне». Тут меня замкнуло. «Послушайте, — говорю, — может быть, мне отказаться от этого приговора? Давайте, я проявлю арестантскую солидарность и досижу до конца». Она: «Ты же знаешь, что это невозможно». Я: «А если бы было возможно, вы бы мне это устроили, правда? До чего же некрасиво себя ведете, начальница, кошмар! Оставьте меня в покое. Никого не жалею и хочу думать только о себе. Я устала. Хочу к маме и папе. А вас ненавижу!»
Вечером лежу, плачу. Вдруг появляется Магола. Я испугалась. Начальница спецчасти столько наговорила, что я в самом деле начала испытывать что-то вроде вины. Хотя если вспомнить прошлое, то это мне надо было чувствовать себя жертвой. Я говорю Маголе: «Наташа, скажи прямо, держишь на меня обиду?» Она: «Ты что? Не расстраивайся! Мне обещали, что за меня администрация будет писать». Я говорю: «Пойми меня правильно. Я сказала, что мне все безразличны. Но это не так, начальница просто вывела меня из себя». Магола говорит: «Я тебя понимаю».